Александр Зорич Сергей Челяев 
Клад Стервятника

Проект S.T.A.L.K.E.R. – 45

Александр Зорич, Сергей Челяев
Клад Стервятника

Пролог

Is this the real life?
Is this just fantasy?
Caught in a landslide,
No escape from reality.
«Bohemian Rhapsody», Queen

За секунду до того, как земля под его ногами превратилась в жидкую кашу, Слон увлеченно думал о будущем.
Он с удовольствием представлял себе в самых красочных и мельчайших подробностях, как отыщет все нужные ориентиры, отмерит все расстояния, указанные на карте, снимет верхний слой жесткого дерна – там непременно все давно уже чернобыльем поросло! И будет копать, копать рьяно, без передыха, вкладывая в каждое движение всю боль и отчаяние четырех лет сплошного невезения.
А потом он освободится от груза этой горечи. Непременно освободится, когда лезвие его короткой, остро заточенной и отлично сбалансированной саперной лопатки, способной с легкостью раскроить череп любому зазевавшемуся псу Зоны, наконец ударит во что‑то твердое.
Глухо звякнет о крышку сундука, зарытого безумным сталкером по имени Стервятник еще в старые добрые времена.
– Там обязательно должно быть что‑то твердое. Иначе и быть не может, – прошептал Слон. – Эта карта не врет.
Последнюю фразу он успел произнести трижды, как заученное заклинание. И лишь затем почувствовал, как почва стремительно просела под подошвами сапог из грубой свиной кожи – такой же задубевшей, как и душа Слона.
– Черт… чер‑р‑рт!
Впервые в жизни детектор аномалий подвел Слона. Подвел под монастырь, под вышку, по самое не могу! Его звуковой сигнал предательски промолчал, когда сталкер осторожно шагнул на эту кочку, с мнимой надежностью возвышавшуюся над густой хвойной подстилкой.
– Ааааа!
Слон отчаянно рванулся…
…и вдруг запоздало понял, что больше не чувствует ног. Они просто отказались подчиниться своему хозяину!
Похоже, для Слона начинался новый отрезок его земного существования. Недолгий такой отрезочек…
Лишь теперь сталкер приметил легкий серебристый налет, которым медленно покрывалось все вокруг. Усыпанная мокрой рыжей хвоей кочка там, где только что стояли его ступни… Вывороченные из лесной подстилки куски серой сухой глины, под которыми уже что‑то возилось, чавкало, оживало… Проступившие из земли лужицы черной маслянистой воды – кровь Зоны… И он сам, безмозглый, слепой идиот по прозвищу Слон – а имечко‑то, между прочим, говорящее.
Когда‑то это прозвище дал Слону сам Хемуль, сталкер‑легенда, от которого не укрылась своеобразная манера его ходить по Зоне как бы напролом.
– Вечно ты прешь, как слон через девственные джунгли, – сказал Хемуль.
И понеслось! Небось и в эпитафии, которую нацарапают на надгробном камушке, напишут: «Здесь лежит Слон, который ходил по Зоне напролом».
Но не будет у него никакого камушка, в ужасе понимал Слон, отчаянно озираясь кругом в поисках ближайшего куста, одинокой ветки, пня… Чего угодно, за что можно ухватиться, чтобы выволочь непослушное тело с ногами‑ластами, которому уже никогда не шагать теперь по Тверской‑Ямской в направлении пафосного ресторана.
Но вокруг простирался все тот же унылый, однообразный ландшафт без единого деревца. А значит – ни малейшей надежды на спасение.
Зыбь – а это была, конечно же, она, едва ли не самая опасная аномалия Зоны, – засасывала Слона, точно вязкая болотная топь. Ее границы быстро росли, ширились, упорно захватывая все, до чего могли дотянуться. Материя вокруг Слона трансформировалась, превращалась в кашу, а он тем временем уже ушел в зыбь по пояс.
Он даже успел удивиться: как это так? Почему он до сих пор еще не потерял сознание от неизбежного болевого шока?
Судорожно рванул «молнию» на груди комбеза, вытащил из потайного кармана аккуратно сложенную карту, которую всю дорогу берег как зеницу ока. Зубами разорвал изоляционный пакет – рыскающие в здешних торфяных полях крысы почему‑то обожают грызть именно пластик – и оглянулся, примериваясь, как бы половчее закинуть карту куда подальше, в сторону от растущей аномалии.
Но тут же правая рука повисла безвольной плетью.
У Слона оставалось всего несколько мгновений жизни. Он неловко перехватил карту слабеющими пальцами левой руки – и бумага при этом неожиданно обернулась вокруг его запястья. Карта словно бы желала хоть как‑то защитить своего обреченного владельца…
«Ну вот… Пропал как заяц», – мелькнуло в угасающем сознании Слона.
Взмахнуть рукой уже не хватило сил. Ее вдруг резануло острой, дергающей болью. И Слон начал стремительно погружаться в разверзшуюся под ним пропасть, у которой не было и не могло быть дна.
Минута, другая – и на поверхности земли не осталось ничего.
Лишь в стороне поблескивала горсть анодированных гаек, загодя приготовленных Слоном для опасных тропок его рокового маршрута. А в отдалении торчал из дерна тонкий ивовый прутик – здесь Слон наметил место для установки вешки, дополнительного ориентира при возвращении.
Прутик сиротливо покачивался, и было ясно, что первый же порыв буреломного ветра с Припяти – и нет его больше. Только лопухи шуршат…
Лопухи – надгробные камни Зоны. Под ними лежат те, кто ошибся…
Лучше обходить их стороной, чтобы лишний раз не думать о смерти. Под каким из лопухов покоится в земле печально знаменитая карта Стервятника? Под тем, с пожелтелыми листьями? Или под этим, сочным и жизнерадостным?
Эх, карта‑карта… Предмет досужей болтовни сталкеров под рюмочку «Слезы кровососа».

Утро еще только брезжило, а сквозь мутную хмарь над лесной деревней, спрятавшейся в самом сердце Диких Территорий, уныло ползли серые кляксы туч. Было около четырех, когда отворилась дубовая дверь двухэтажной деревянной гостиницы, где всю ночь праздновали день рождения матерого сталкера Бая.
На крыльцо порывисто шагнул человек в белоснежной рубашке с коротким рукавом, какие носят в Зоне разве что бармены или секьюрити богатых туристов, охочих до экскурсий за чернобыльскими жутиками. Гость в ярости рванул ворот, так что посыпались пуговицы, и нетвердыми шагами заковылял с крыльца.
Больше всего он сейчас походил на хмельного матроса, которому вздумалось прогуляться по палубе в шестибалльный шторм.
Качалось вокруг все – голые кусты бересклета, вечно осеннее небо Зоны, нависающее над деревней мрачным пепельным сводом, и даже скамейка, увитая сухими плетьми дикого плюща.
Человек в белой рубашке тяжело осел на нее, обхватил голову тонкими длинными пальцами и со вздохом откинулся назад.
– И… ди… от… – прошептал он. Точно испустил последний вздох. – Гос‑с‑споди… ну какой же ты идиот, Трубач!
Он с ненавистью глянул на окна лесной гостиницы, затем царапнул взором краешек равнодушного неба и саркастически произнес:
– Труба. Причем полная. А в трубе еще одна труба.
– И так до двенадцати раз, – иронически произнесла полутьма за его спиной.
Молодой человек медленно, с явным усилием обернулся.
Ну еще бы! Кому и быть, как не этому…
Человек в черном плаще с капюшоном.
В руке неизменный для его клана «Винторез» – бесшумная снайперская винтовка ВСС. От переносицы до подбородка – массивный респиратор, а огромные пылезащитные очки хоть и сдвинуты на лоб, но в полутьме видны лишь две холодные искорки глаз.
Ледяных глаз человека, привыкшего убивать.
Темный сталкер.
Абориген Диких Территорий. Наполовину мутант и чаще всего безумец, удел которого – вечная полупризрачная жизнь в мрачных, заброшенных деревнях Зоны. Жизнь, больше похожая на пожизненное заключение.
С минуту или более они глядели друг на друга, причем человек – больше на «Винторез». Глаза же темного и вовсе сузились до двух блестящих точек, остро фокусируя захмелевшего гостя. После чего тот с трудом разлепил пересохшие губы и хрипло пробормотал:
– Трубач в за… коне. В законе… Стерх… И ты закон… знаешь.

Вместо ответа темный сталкер наклонился к человеку, обдав его своим дыханием. В нем остро чувствовались животные, звериные нотки и какой‑то нездешний, инфернальный холод, который никак не мог исходить от человека из плоти и крови.
– Девятнадцать тонн баксов, Трубач, – прошипел Стерх. – Ты тоже знаешь закон.
В тот же миг запульсировал индикатор, и требовательно пискнул звуковой сигнал – на ПДА незадачливого гуляки свалилось какое‑то сообщение. Судя по интенсивности сигнала – срочное. Это в четыре‑то утра!
– Кредиторы? Уже разыскивают тебя? Ну‑ну, – усмехнулся темный.
Голос его был глухой, точно доносился со дна глубокого колодца.
Человек на скамейке обреченно кивнул. Мол, да, кредиторы. Да, разыскивают. Да, радоваться нечему.
– Не бойся пока, – шепнул темный ободряюще. Но от этого ледяного интима в голосе полумутанта человек на скамейке почувствовал, как у него дыбом встают волосы. Не говоря уже о двухдневной щетине.
– Я дам тебе срок для выплаты долга. Один месяц. Там, конечно, еще была мелочь, баксов тридцать.
– Тридцать семь, – хрипло пробормотал Трубач. И опустил голову.
– Оставь себе на опохмел, – кивнул полумутант.
Его шея при этом неестественно дернулась, голова качнулась, и что‑то тихо щелкнуло в застежках вакуумных окуляров пылезащиты. Но Трубач, погруженный в свои мрачные мысли, не заметил этого странного движения полумутанта.
– С этой минуты ты должен мне ровно девятнадцать тонн и ни баксом меньше, – отчетливо произнес темный. – Через месяц деньги должны быть с тобой. Я сам тебя найду.
На этот раз каждое его слово резким, неприятным эхом отдалось в мозгу Трубача. И крепко впечаталось в подсознание.
А когда он поднял голову, темный сталкер уже исчез.
Трубач был неплохо осведомлен об обычаях этих жителей Зоны, о поистине сверхъестественных способностях темных сталкеров и в особенности об их таинственном умении буквально испаряться на глазах. И потому, наверное, очень бы удивился, видя, как силуэт Стерха перед тем, как исчезнуть, сначала подернулся рябью, словно поверхность темного омута. Затем его границы размыло, очертания смазались. А потом сквозь темную маску, как из‑под воды, вдруг на мгновение проступили черты другого, совсем человеческого лица.
Острый птичий нос, хищно загнутый книзу, высокие скулы, точно вырезанные из мореного дуба, крепкий волевой подбородок. И глаза.
Глаза, в которых застыли нечеловеческая мука, смертная тоска и печаль.
Всего этого Трубач не видел.
Тем не менее он еще долго сидел и пялился в серую стынь, сгустившуюся под чахлыми, изогнутыми ракитами – редкими деревьями, еще сохранившими в Зоне полуживую листву. После чего активировал ПДА и быстро пробежал глазами по экрану в поиске последних сообщений.
Собственно, сообщение было одно:

«У тебя осталось 2 592 000 секунд.
Если наше время совпадет, я приду за тобой на 2 592 001‑й секунде».

Человек в белой рубашке несколько раз перечел текст мессаги. На его лбу и небритых щеках выступила испарина, он впервые вдруг ощутил вес ПДА. Теперь эта хитрая штуковина казалась ему холодной как лед, проникающий от запястья в самое сердце, норовящий обхватить его когтистой лапой, сжать, раздавить.
Он пошарил в карманах и вытащил брелок в форме медиатора. На дне тонкого оргстекла, похожего на мутный кристалл, медленно пульсировала бледным огоньком светящаяся, блуждающая точка. Сейчас она вдруг отчетливо привиделась Трубачу застывшей капелькой крови.
В нижнем углу вещицы красовалась вытравленная корявым, однако не лишенным озорства шрифтом надпись: «Лучшей панк‑гитаре мира и окрестностей».
Красная точка сосредоточенно ползала под плексигласовой поверхностью, точно светящийся пузырек воздуха подо льдом. Трубач не сразу поймал ее трясущимся пальцем, затем поспешно нажал. Раздался легкий щелчок, и брелок скрипуче проиграл гнусавую мелодийку.
Шесть звуков, знакомых всякому человеку, хоть раз в жизни крутившему гитарные колки в правильных направлениях.
– Ми… си… соль… ре… ля… ми, – деловито констатировал Трубач. И криво усмехнулся: – Да канца!
А потом его стошнило съеденным и выпитым минувшей ночью.

Глава 1. Карты, музыка, наган

Bring it down to earth…
«Break & Enter», Prodigy

Давным‑давно, когда я еще и не подозревал, что в моей жизни однажды появится Зона со всеми ее глюками и засадами, я играл на лидер‑гитаре с тремя такими же оболтусами, как и сам. Название для своей группы мы нашли бесхитростное, зато свежее и вполне интригующее – группа «Гов Но». Что для хэви‑метал‑панка, согласитесь, козырно. Между прочим, в свое время мы шибко прославились в узких панковских кругах нашим хитом с привязчивым рефреном в припеве:
– И вино, и кино – превращается в говно! Превращается в говно все равно!
Ага! Повторите эту фразу пару раз – чувствуете, как она уже прочно легла на подсознанку? Чувствуете эн эл пэ? Повторяйте‑повторяйте! Да канца!
Вот и мне тоже. Просто однажды взяла и смачно шмякнулась плашмя на всю мою судьбу. Как и я сам когда‑то, с треском вылетев на полном ходу прямо в болотные плавни из вагона скорого поезда «Казань‑Одесса» – плясть!
Потому что я – Трубач.
Вообще‑то по паспорту я – Гоша. Он же Гога, он же Жора и так далее, а в самом конце этого скорбного списка значится Георгий Птицын. По кличке Трубач.
Мне по виду двадцать семь с половиной лет. По жизни – думаю, осталось примерно столько же, чтобы еще быть в силах лабать на старенькой раздолбанной «Yamaha PSR‑740» в баре «Лейка» для упившихся сталкеров и томных девочек Хуареса.
Когда‑то я тоже был сталкером, как же в Зоне без этого! Сталкером‑отмычкой для самого себя, если точнее. Поэтому хлебнул «студня», пару раз удачно кувыркнулся на «трамплине» – есть все‑таки Бог на свете! – и счастливо вырвался из когтей еще не созревшего симбионта, оставив ему по доброму куску мяса с обоих бедер.
После того случая Владимир Сергеевич Пушкарев, а в нашем мире, мире ЧАЭС, – просто Комбат, лучший ходок Зоны милостью Черного Сталкера, и окрестил меня Трубачом.
– Вот посмотришь на тебя, Гоша, – задумчиво прокомментировал он мой очередной счастливый исход за Периметр, – и почему‑то сразу приходит на ум характерная, но грустная фраза: а ведь лело‑то труба…
– Ага, – хмыкнул я, морщась от действия антидота, который готов был, кажется, проесть мою грешную плоть до кости. – Труба, а в трубе еще труба. И так – ровно двенадцать раз.
– А почему двенадцать? – непонимающе пробормотал Комбат.
– Потому что следующая труба – тринадцатая. А это, как ни крути, выходит уже полный тромбон.
– Чего выходит?
– Тромбон. От слова «тромб», – пояснил я, чувствуя, что вот‑вот заору от боли благим матом.
– Ну‑ну. Тромбон – это вообще‑то лучше, чем тромбец. – Комбат ласково похлопал меня по плечу. Целясь, между прочим, прямо в обгорелые лохмотья комбеза, под которыми у меня адски горела тонкая корка свеженькой ожоговой коросты.
Похлопал и поковылял в свою хибару, которая лишь с виду хибара, а на самом деле – бунгало помешанного на комфорте сибарита, нора зажиточного хоббита или даже бери выше – пещера Аладдина, набитая сокровищами, не говоря уже о восьмирежимной джакузи…
Что ж, как вы сталкера назвали, так хабар и потечет. Неудивительно, что весь мой дальнейший – да и прошлый, чего уж там греха таить! – улов артефактов в Зоне сводился все больше к лучезарным россыпям «бенгальского огня» да набившей оскомину «крови камня». А им цена – гроши в базарный день, да еще если у скупщика пятилетний план по ерунде покуда не выполнен. Поэтому про таких горе‑сталкеров, как я, обычно говорят: неудачлив и неопытен. А байки о том, где и как я лажанулся? О‑о, я их слышал десятки, сотни!
Но все это было прежде. Дурная слава в Зоне всегда развеивается как дым – благо каждый день тут кто‑нибудь лажается, а то и дает дуба.
Теперь меня местный народец уважает, Трубач в законе – говорят. Деньга тоже понемногу течет, хоть и мелкая, зато верная. И заметьте, при полном здоровье, благо над крышей «Лейки» не каплет, это вам не бункеры Агропрома.
Потому что кормит меня, как ни странно, профессия. А она у меня тут востребованная по самое не могу.
Но сначала, само собой, была молодость.

Молодость – время, когда можно и должно покорять мир, коль скоро все ночные клубы заняты диджея‑ ми, виджеями и прочими «джеями» на полгода вперед.
И ваш покорный слуга, Гоша‑Трубач, а тогда лидер‑гитара группы, которую лишний раз лучше вслух не называть, целыми днями напрягался с другими тремя парнями из Казани в стылом и сыром подземном переходе на Арбате, у кинотеатра «Художественный». Там мы зажигали москвичей и гостей столицы уже давно ненавистными нам еврейско‑казацкими песнями под акустику.
Причем лучше всех почему‑то шли «Голуби летят над нашей Зо‑о‑оной…», но тогда я еще не видел в этом перста моей дальнейшей судьбы.
А по ночам мы писали моторный, центровой панк в студии у Юрика Герцева, большого поклонника старых традиций.
Расплачивались с ним за каждую сессию скомканными купюрами, дурно пахнущими рыбой и частично залитыми пивом. Тем не менее добрый и покладистый человек Юрик казанскими пацанами искренне восхищался и всегда скрупулезно откапывал и просеивал в их фишках малейшие крупицы настоящего. Поэтому он всех посетителей своей студии неизменно знакомил с нами, тактично опуская имя группы, зато превознося наши таланты на немыслимые высоты.
– Ловите момент! Потом будете хвастаться перед экзальтированными девицами, что, мол, знакомы! – усмехаясь, твердил он каждому. – Потому что это – лучшая панк‑группа из всех, кого я слышал в жизни! Как Бог свят – лучшая!
Именно он и устроил нам неслабый ангажемент, после которого в моей жизни все очень круто изменилось.
Получив как‑то по совсем левой рассылке среди прочего спама весточку о том, что компания каких‑то идиотов в закарпатском Ужгороде организует международный фестиваль панк‑рока «и альтернативно‑прогрессивных музыкальных течений», Юрик не стал спихивать ее в «корзину». А переправил нам, по назначению.
Прямиком в «Гов Но»!

Пути славы, как известно, неисповедимы.
Пути бесславия – тем паче.
Мы не были избалованы вниманием слушателя. Мы как раз переживали очередной творчески‑алкогольный кризис. Поэтому, получив приглашение на фестиваль, мы едва не описались от счастья. Решено было действовать немедля.
В тот же день мы зачехлили гитары, сердечно распрощались с Юрой «сухариком» и умчались славным поездом «Москва‑Будапешт» в Закарпатье. Нас ожидал Ужгород, самый зеленый город Евразии, а ныне – наш Аустерлиц, о да.
Там наше «Гов Но» совсем нехило выступило на фестивале в компании таких же великовозрастных идиотов. А я, Гоша‑Трубач, умудрился даже отхватить целый лауреатский диплом, подтверждавший мой высокий статус в корявом мастерстве гитарного панк‑рока…
Разумеется, секрет нашего триумфа коренился вовсе не в какой‑то моей особенной, филигранной технике или же затейливом искусстве шестиструнных импровизаций. Просто в каждом монастыре всегда свой устав, и наша группа перед самым выступлением по давней фестивальной традиции всех уважающих себя рокеров изрядно накачалась немировской горилкой. Дело было в клубной уборной с расколотым умывальником и намертво забитыми «чашами Генуи». Как тут, скажите, не выпить водки?
А напоследок мы еще и усугубили это дело – но исключительно для блеска глаз под софитами! – портвешком с почти апокалиптическим номиналом «66».
В итоге перед выходом под софиты вся группа была уже, что называется, в хлам.
Поэтому, громко объявляя в микрофон список исполняемых вещей, наш басист Мударис Абзгильдин неожиданно замялся прямо посредине скорбного списка. Затем громко икнул и едва не абзгильдел весь первый ряд, сдержав творческие позывы лишь поистине героическим усилием. После чего сообщил притихшему залу:
– В общем… Чего там… Бафли саталлар тигында… Да канца!
Что доподлинно означают эти загадочные слова, не знает никто в целом мире. И не только тюркском. Я подозреваю, что не знал их и наш славный Мударис.
Но зато интуитивно смысл речи нашего басиста был понятен залу.
Панки хой! Анархия – мать порядка! Даешь рубилово!
И, само собой, тут же началось рубилово.

В общем, гастроли удались.
Но если мои соратники еще кое‑как вязали на сцене зажигательное панкерское лыко, то я натурально спал стоя. И все – абсолютно все! – восемь композиций из репертуара нашей обязательной программы я меланхолично проиграл, прикрыв глаза, с отсутствующим видом. И – на одном аккорде!
Бесконечном и монотонном, как вой бензопилы «Дружба»…
А поскольку моя любимая трофейная «Lead Star» номинально числилась в «Гов Не» каким‑никаким, но лидером, а потому обладала преимуществом повышенной громкости и скрипучей, «грязной» педалью‑фуззом, впечатление я произвел на весь зал самое неизгладимое! Обурело даже жюри, чего там скрывать…
Жюри, кстати, состояло из таких же неисправимых бухариков и балбесов, как и те, что отжигали на сцене. Хотя, конечно, кое‑где и было слегка разбавлено чиновниками из городского «комитета по борьбе с молодежью», к тому времени тоже изрядно захмелевшими. Поэтому от моего бесконечного аккорда («Это так конъюнктурно!») жюри впало в буйное ликование и немедленно выписало вашему покорному слуге Почетный Диплом.
Там, с хвостатыми подписями и жирными печатями, я объявлялся самым контр культурным гитаристом минувшего панк‑фестиваля. А поскольку в те дни Ужгород посетили еще несколько чуваков из России, этому сомнительному мероприятию смелым и лично‑ волевым решением председателя жюри, бывшего к награждению уже в полный драбадан, быстренько приляпали статус международного.
В результате я был назван лучшей панк‑гитарой двух некогда братских стран, получил диплом и прикольный брелок, который как скрипучий рингтон наигрывал семь нот гитарной настройки – вместо камертона. И вдобавок удостоился проникновенного лирического высказывания председателя жюри:

Гитары славный муж,
Ты к нам в сердца пролез.
Ты «Fender» наших душ,
А может, «Ibanez»!

Но это все, как вы понимаете, лирика. А в «Гов Не» за мною в тот же день закрепилась кличка «Онанист‑Однолюб». Ну не уроды, а?

От бесславных рейдов в Зону за хабаром у меня остались на память пистолет «Martha» и дурацкая привычка мурлыкать старую песенку сэра Пола:

Martha, my dear, you have always been
my inspiration.
Please be good to me, Martha, my love.
Don't forget me, Martha, my dear!

Когда‑то она и вправду всегда была моим вдохновением – эта пистолетина калибра 9 мм с двухрядным магазином на 15 «маслят». Мощный патрон, длинный ствол, четкий баланс и удобная пистолетная рукоятка – что еще нужно бывшему горе‑сталкеру, чтобы достойно встретить старость?
Кто только не палил прежде из моей «Марты»! И пиндосы‑военные, и ихние копы, и весь организованный преступный мир Старого и Нового Света. А я бил из нее вдобавок еще и выходцев с Того Света – во всяком случае, здешние припятские зомби выглядят так фотогенично, что им можно прямиком подаваться на съемочную площадку к знаменитому режиссеру‑ упырю Джорджу Ромеро, и на кастинг не ходи!
Но «Марта» – то раньше. Теперь мое оружие – старенький пятиоктавный синтезатор класса «samoigrajka» с вокальным процессором‑гармонизатором, бытовой микшерный пультик «Беринджер», ноутбук известной породы, но анонимной сборки и «шуровский» микрофон. Ах да, еще забыл пюпитр для слов песен, которые я с неизменным успехом распеваю в баре «Лейка».
Вот это, я вам скажу, настоящее оружие! Доказано в день рождения сталкера Свиньи, когда мне пришлось отбиваться от самого виновника торжества, пьяного вдрызг и оттого затеявшего хаять Россию и всех русских на «мове» пополам с нашим трехэтажным матом.
Потом‑то он, конечно, протрезвился! Но пюпитр мне пришлось собирать по винтикам и плашечкам – башка у Свиньи, как известно, чугунная и требует неоднократного вразумления.
Когда‑то у меня было еще одно оружие из числа любимых.
Колода карт.

В те славные денечки при виде компании, сидящей за покером, у меня тут же пересыхало горло, начинали нервически подрагивать пальцы, а потом – сами тянуться за тузом или червями. Именно покер‑то меня и подвел, когда я, на свою беду, обыграл компанию подозрительных личностей, едучи из Ужгорода домой с того самого панковского фестиваля.
То ли эти гоблины были некредитоспособны, то ли сочли гораздо более простым вариантом оперативно разрулить неприятную ситуацию, избавившись от ее первопричины (ага, это во мне сейчас опять говорит высшее образование, полученное в Казанском университете)… Но не успел я и глазом моргнуть, как они вытряхнули меня из скорого поезда на полном ходу. И заметьте, вовсе не в сторону моего родного Татарстана!
Результат – шок, временная потеря памяти и всякой трудоспособности. Как я потом до Припяти добрался, как осел тут в Зоне до лучших времен – это история, достойная пера самого Вильяма нашего Шекспира. Как‑нибудь расскажу при случае.
В итоге живу, пою, пью, со сталкерством помаленьку завязал и только стараюсь ни при каких условиях не брать в руки карт. Даже топографических. У меня на них эта… идиосинкразия, вот!
Но из каждого правила, увы, всегда найдется целый список вытекающих исключений. А уж касательно табу на карточную игру…

На этот раз свой очередной день рождения старый хитромудрый Бай, истинного возраста которого не знает никто, кроме его соблазнительной дочурки Леськи, решил отметить на широкую ногу. Хотя, разумеется, без лишних глаз и ушей – как всегда.
Но мы‑то все знаем: настоящие глаза старого Бая – его верный телохранитель и прихвостень Осип. Или Аспид, как прозвали его за глаза сталкеры, хлебнувшие на своем недолгом «зоновском» веку и крепких оплеух Баева наперсника, и его хищного, прямо‑таки кулацкого нрава при оценке и продаже хабара.
Сам Бай не раз говорил о себе так:
– Я – обычный крестный отец Зоны. Между прочим, один из многих.
Вот так: скромно, но со вкусом сицилийской пиццы.
Поэтому на банкете мне пришлось несчетное число раз играть для него знаменитую киномелодию из фильма Фрэнсиса Форда Копполы про нелегкую жизнь итальянских мафиози. И всегда – под льстивые аплодисменты подручных Бая, его нахлебников и всяких прилипал.
Не хлопали только в самом дальнем углу гостиного зала. Там вокруг крепко сколоченного дубового стола нахохлившейся стаей стервятников расселись темные сталкеры. Они курили, молча шлепали по столешнице замасленными картами и поминутно отхлебывали из загодя поданных им двух объемистых кувшинов. Что в действительности пьют темные, мне доподлинно неизвестно. Но то, что они при этом никогда не хмелеют – проверено!
Бай давно водил с этими зловещими сущностями странную дружбу, а кое с кем из темных состоял и в откровенно теплых деловых отношениях… Именно поэтому старый перец мог похвастать такими экземплярчиками из своей «коллекции» хабара, о сущности и точном предназначении которых в целом свете знают, пожалуй, лишь сами Хозяева Зоны да еще, может, Черный Сталкер. Хотя насчет последнего уверенности нет.
Но на эту щекотливую тему осторожный Бай распространялся редко. Он умел помалкивать, когда надо, и потому уже не первый год успешно и сноровисто заправлял на Диких Территориях, добывая и сбывая выгодным клиентам хабарец такого сорта, о котором горе‑сталкеры, как я, могли разве что мечтать, пуская по ночам розовые слюни.
Я и до сих пор не помню, что же заставило меня тогда наплевать на свои принципы – плюс чувство предосторожности вкупе с инстинктом самосохранения! – и сесть за игровой стол. Да не с кем‑нибудь – с темными!
А еще можно иной раз услышать: «Карты правду говорят».
Чушь это псевдособачья.

Глава 2. Пух и прах

One for the troubles,
Two for the time,
Three for the lyrics,
Four for the rhyme.
«Death of the Prodigy Dancers», Prodigy

Вот так и случилось, что меня позвали к Баю отлабать банкет в баре на Дикой Территории.
Веселенькая картинка: Зона в самом своем натуральном виде, крепко поддатый крестный папа сталкеров в центре праздничного стола, снующие по залу во все стороны темные личности плюс подвывающие моей «Ямахе» затаившиеся где‑то неподалеку псы‑ мутанты Припяти. Полный шансон, ребята!
«А белый лебедь на пруду справляет малую нужду…» – пою я.
А с улицы доносится: «Ы‑ы‑ы‑ы! У‑у‑у‑у‑у!»
Хорошая вещь – чернобыльские псы на подпевках!
Конечно, я знал, что к нашему бару «100 рентген» подручные Бая ни одного монстра даже на пушечный выстрел не подпустят. Об этом заботятся не только добрые люди с «калашами», но и темные сталкеры. Они известные мастера по ментальным воздействиям. Любую припятскую скотинку темные и отпугнут, и приструнят… Но все же чувства полной безопасности у меня не было.
Кстати о темных… Может, они и в картах все насквозь видят? Например, расклад соперника?

В тот день карты преследовали меня, просто житья не давали! И не только игральные.
Это, конечно, были дурные знаки, мне бы сразу призадуматься. Так нет же – развесил уши, слюнки потекли в предвкушении обещанного жи‑и‑ирного гонорара от Бая!
С вами такого не бывало?
Нет?
Ну‑ну.
Начну с того, что прямо за моей спиной, во всю стену банкетного зала, красовалась исполинская топографическая карта Агропрома с окрестностями.
Это раз.
Почему именно Агропрома – не знаю. Теперь‑то я, конечно, думаю, то был первый дурной знак судьбы, предназначенный лично для меня. Ее предостерегающий перст, так сказать.
Следующую карту, номер два, я не увидел, а – услышал.
Хотя как сказать… Судите сами.
Когда‑то в детстве я простудил уши. Да так, что четыре месяца проходил с ощущением, будто мне в каждое ухо по банану вставлено.
Всякую мерзость мне туда капали, шприцем камфару вводили, промывания разные делали, да только все без толку. А общаться ведь как‑то нужно! Вот я понемногу и выучился читать по губам.
Сперва отдельные звуки расшифровывал, потом слоги. Ну а затем и до слов добрался. А к тому времени, когда у меня уши окончательно прочистились, я уже мог разбирать отдельные предложения. И эта хитрая наука впоследствии мне очень даже пригодилась.
Когда играешь хэви‑метал‑панк, каждый гитарист озабочен только своей громкостью. А если одному в один прекрасный миг кажется, что другой играет громче, он тут же начинает с энтузиазмом выкручивать на своем «фендере» или «стратокастере» все ручки. Барабанщик в свою очередь тоже в долгу не остается и принимается так лупить по своим тарелкам, что хоть святых выноси. И как тут услышать, что орет солист?
Один только я и могу прочитать по его раззявленным губам, что в этот самый миг он надрывно хрипит, заходясь в священном экстазе мега‑драйва:
– Сгу of Death! Cry of Death! All together! Cry! Of! De‑e‑e‑ath!!!
Та же самая картина бывает на банкетах зоновских авторитетов. Половина сталкеров в зале спьяну орет свои походные песни, другая половина подпевает мне, и лишь по губам я могу определить, о чем, к примеру, сейчас говорят за хозяйским столом в дальнем конце зала.
В этот раз у Бая за столом говорили о кладе Стервятника. И главным образом о его карте.
Бай весь вечер просидел за столом как обдолбанный, благосклонно поглядывая на гостей и изредка принимаясь подпевать. У Бая, надо сказать, вполне приятный низкий баритон. Думаю, в истории Зоны, будь она однажды написана правдиво и без обиняков, нашелся бы не один доходяга, болтун или сталкер‑беспределыцик, для которого последним услышанным в жизни был как раз этот приятный бархатный баритон…
За спиной Бая возвышался на табурете неотлучный Аспид. Он нашептывал хозяину последние новости.
О Зоне Аспид знает все. Причем – в реальном времени.
Думаю, если бы кто‑то спросил его, какую музыку будут исполнять сегодня в баре «100 рентген», он, задумавшись ненадолго, вскоре выдал бы шефу исчерпывающий плей‑лист моего репертуара на ближайшие пару часов банкета.
И не спрашивайте, откуда он узнал бы, что «Охотники за хабаром» будут идти сразу после «Сталкерской походной». Не от меня – это точно!
Поговаривали, что он заключил какое‑то особое соглашение с Синоптиком. Синоптик – как вы, возможно, слышали – обычно рассылает ежедневную сводку новостей и прогноз аномалий на ПДА, который есть у каждого сталкера. Не зря о таких, как Синоптик, говорят: владеющий информацией владеет миром.
Синоптик, конечно, богат как Крез. Он все всегда знает, много о чем молчит и частенько торгует своими знаниями. Прежде всего о новых артефактах, которые объявились на том или ином уровне «буквально на днях». Его наводками пользуются самые авторитетные и опытные сталкеры. Не зря многие мои знакомые за глаза называют его Двадцать Процентов. А самые густые сливки своей информации Синоптик сливает таким, как Аспид.
Потому что в отличие от Синоптика Аспид служит не себе, а Баю. Говорят, он обязан Баю жизнью… Может, и обязан. У нас в Зоне такое – сплошь и рядом.
Вот и сейчас под грохот моих электронных барабанов и зажигательные ритмы сталкерской самбы «Вне Зоны Доступа труп неопознанный мне улыбнулся как родной» Аспид нашептывал шефу последние новости.
Я несколько раз мазнул взглядом по его губам. Так, обычная шелуха довольно сомнительного толка. Но едва Аспид упомянул слово «карта», как мой взгляд против желания тут же сфокусировался на физиономии Баева телохранителя.
Да что же это такое?! Генетика, что ли, у меня такая – на каждую «карту» всякий раз реагирую, как бык на красную тряпицу?

– …И карта не помогла. Там Слон и навернулся. Не иначе, провалился в свежую зыбь, дубина. Не успел и пяти шагов пройти за Периметром!
– Вот как? А другие? Его отмычки?
– Накрылись еще раньше. В полном составе. Тела остались где‑то неподалеку. Подробности Синоптик пока уточняет. Скоро узнаем все.
Прежде я слыхал о Слоне. Получокнутый сталкер всех уверял, что раздобыл где‑то карту, показывающую местонахождение клада Стервятника. Того самого. А его все поднимали на смех с этой его картой.
М‑да… Не хотелось бы мне когда‑нибудь очутиться на его месте.
Тем временем рот Бая искривила ироничная усмешка.
Рот у него так устроен, что улыбаться по‑человечески не может. Я так думаю, из‑за контузии.
– А что, «гриба» у Слона разве не было?
– Откуда?! Слон ведь скряга был несусветный. Отца родного мог продать за «мамины бусы». Только карту Стервятника любил как женщину. Берег ее, надеялся на нее.
О «грибе» я знал еще меньше, чем о Слоне. Слышал только, что это артефакт большой редкости. Который в силу этой самой редкости еще никем не изучен. И еще он будто бы замедляет или даже останавливает время для того, кто его держит в руках. Точно купол на тебя набрасывает. И за то время, покуда «гриб» активен, ты можешь много чего успеть.
Очень много, ребята, особенно когда смерть норовит ухватить тебя за задницу.
Бай помолчал немного, пожевал тонкими губами.
– Значит, карта окончательно утопла? В зыби?
– Так точно, – с готовностью подтвердил Аспид. – Вместе со Слоном.
– Ну и черт с ней, – махнул рукой старый сталкер. – Вели подавать горячее, а то у меня уже кишки играют марш.
Ну, Аспида‑то на мякине не проведешь. Он отлично знает вкусы шефа. Знает он в числе прочего и то, что Бай ест как птичка – отщипнет кусочек, а потом жует полчаса. Между прочим, в полном соответствии с предписаниями Иржика‑Эскулапа, его лечащего врача из чешско‑польского батальона Анфора.
Поляки с чехами веками враждуют, а тут, на Припяти, делят одни казармы. Так что там веселуха каждый день, вплоть до пивной поножовщины…
В этом месте я перестал наигрывать длинное соло, зашел на коду и без паузы заложил медляк, благо дам на дне рождения Бая хватало. Тетки мигом расхватали гостей позавидней, повисли на них, а я, успев перехватить очередной стаканчик «Немирова», обратил свой туманящийся взор на темных.
И это были уже карты номер три за тот роковой вечер.

* * *

Наверное, все‑таки темные используют пси‑энергию или какие‑то там гребаные ментальные атаки. В ментале я как свинья в апельсиновых корках, мне ближе «металл». Во всяком случае, о карте Стервятника, сталкере Слоне и его глупой кончине в предательской зыби я через минуту и думать забыл. А все потому, что в тот день я, как на грех, изменил своей священной привычке: никогда не брать гонорар за работу до конца банкета!
Это для меня вечное табу, Очень Дурная Примета. Но нынче я сделал исключение – уж очень хотелось глянуть, сколько именно сотен тугриков отвалит Бай за мою праздничную программу к его «опять‑двадцатилетию».
В итоге мой карман отяжелел изрядно, настроение стало самым лучезарным, и я все чаще прикладывался к маленькому граненому стаканчику, извечному спутнику моих урожайных шабашек. А потому, когда были сыграны и спеты все лучшие вещи, стопроцентные хиты «Эта Зона для музона», «Села „батарейка“», «Для хабара нет плохой погоды» и супер‑боевик, как раз к юбилею хозяина, «Баю‑баюшки Баю – сталкер вечно на краю!» – я уже алчно поглядывал на картежников и поминутно облизывал постоянно сохнущие губы.
Наконец Бай дал мне отмашку – хорош, паря, завязывай играть и айда за стол. И мы с ним душевно накатили за его драгоценное здоровье, что дороже любого хабара. А потом еще раз, и еще.
После чего ноги сами понесли меня за стол к темным. В ту минуту мне море было по колено. Я слышал победный звон в ушах, и внутренний голос змеем‑искусителем нашептывал мне на парсултанге, волшебном языке всяких пресмыкающихся, что сегодня все ставки – мои. Все мое – на кону, и весь банк – естественно, чей же еще?
Медленно, не сразу, делая над собой физическое усилие, я все же достиг успеха – забыл о давешнем зароке больше никогда не садиться за карточный стол. (Все‑таки полет из тамбура поезда прямо в болотную жижу был еще ой как свеж в моей памяти!)
И уж тем паче – за стол темных сталкеров.
Но остановить меня не могло уже ничто. Я быстренько поставил плей‑лист ноутбука на автомат, чтобы музыка шла тихим фоном в режиме нон‑стоп, – «положил кирпич на газ», как говорят диджеи. Затем поймал благосклонный взгляд Бая, ответно расплылся в самой своей обаятельной улыбке системы «циничный и расчетливый мерзавец» и на полусогнутых быстро затрусил к дубовому столу.
Там меня словно ждали. Встретили отодвинутым стулом и приветливым ворчанием – темные, между прочим, тоже любят мои песни. В особенности «Как не любить мне эту землю» из репертуара советской певицы прошлого века.
По слухам, кое‑кто из темных имеет долю в ближайшем за Периметром похоронном агентстве, которое уже два десятка лет контролирует наш Бай. Я за глаза называю эту его контору «Кооператив „Земля и Люди“». Если бы вы только слышали, как наряженные и причесанные могильщики вдохновенно поют хором про эту самую землю на своих корпоративчиках! Соловьи, чисто соловьи!
В общем, я пропал.
Провалился в сладостное, тягуче‑нервическое забытье застарелого картежника‑наркомана, дорвавшегося до заветной колоды.
У меня натурально сорвало крышу.
И понесло по кочкам.
Да канца!

Спустя два с лишним часа наших покерных баталий мой внутренний голос сдержанно извинился за необоснованные надежды, данные мне в реальных ощущениях. И, отпросившись в сортир, быстро свалил. Не иначе, куда‑то на самые дальние выселки моего обширного внутреннего мира. Так что больше я его в эту ночь уже не слыхал.
Смутно помню лишь, что поминутно отхлебывал содовой, со сладким ужасом и замиранием сердца чувствуя, как пустеет карман с Баевым гонораром. Потом пришлось наведаться к микшеру, под которым лежала заначка – триста баксов Парнаса за образцово и многократно исполненный хит «Слизь цвета ультрамарин» на музыку популярного советского композитора Макара.
И наконец, я опустошил давно и любовно устроенный тайничок внутри пластмассового корпуса моей «Ямахи», аккурат под «ля» третьей октавы. Там всегда имелась резервная сотня баксов, приготовленная на самый черный день.
Вот мля!
А вот ее‑то уже и нет!

Наконец, наступила роковая минута моего окончательного падения. К тому времени, когда ночь за окнами Баевой гостиницы пошла на убыль, я, пьяный вусмерть, все‑таки нашел в себе силы оторваться от игорного стола. И темные тут же предъявили мне счет.
Вот тут была настоящая труба!
Выяснилось, что я проигрался дочиста, спустив все, что было за душой.
Но и это еще полбеды!
Теперь я остался еще и должен. Причем ни много ни мало – девятнадцать тысяч уёв. Плюс тридцатку сверху.
Притом должен не человеку – с людьми я бы как‑ то еще сумел договориться.
Весь мой карточный долг достался темному сталкеру по прозвищу Стерх. Мерзкой личности, в точности соответствующей своему неблагозвучному имечку.
Быть должным такие крупные суммы – вообще не весело. Но быть должником темного сталкера – невесело умножь на сто.
Темных сталкеров боятся даже авторитетные старожилы Зоны. И для этого страха у них имеются веские основания. Потому что дьявол – он еще где‑то там. А темные сталкеры – они уже здесь.
Как отдавать такую безумную кучу денег, в ту ночь у меня не было ни малейшего понятия. Стерх, правда, сжалился, дал месяц сроку, после чего обещал заглянуть. На огонек.
От такого «огонька» я не ждал ничего хорошего. Нужно было срочно шевелить извилинами. Но алкоголь – плохой советчик…
Гости в зале тем временем затянули свою любимую «Отходную косноязычную», которую сталкеры Зоны с моей легкой руки теперь всегда распевают на посошок, стуча кружками, кулаками и лбами по столам:

Милый друг, не скучай,
Я вернусь – я так и знай!
Без башки и без хабара,
В дебрях пьяного угара,
Вот такая, блин, запара –
Но вернусь – я так и знай!

Под их дружную а капеллу я очень скоро забылся тяжелым липким сном прямо за барной стойкой.
Как меня потом оттранспортировали домой, за Периметр, на мой продавленный диванчик в родной берлоге, так и осталось тайной, покрытой мраком.
Может, кто выложил ролик с этим цирком на ю‑туб? Я бы посмотрел, с интересом посмотрел бы…

Глава 3. Трубный зов

I got holes in ту shoes,
I got holes in my teeth,
I got holes in my socks,
I can't get no sleep,
I'm trying to make a million.
«Ain't No Fun», AC/DC

– Брат, помощь! Помощь, брат!
Я вздрогнул и едва успел отшатнуться.
Истекающий кровью верзила‑сталкер с перекошенным от боли лицом, только что окликнувший меня из кустов всего в какой‑то паре километров от моей избушки, оказался злобным голодным мутантом. К тому же мутантом весьма редкостной, отвратительной и смертельно опасной породы – изломом. Я это сразу понял, видя, как здоровяк придерживает свою якобы раненую руку, замотанную грязными бинтами длиною в километр.
Можно, конечно, скрывать ее от зазевавшегося простофили, такого, как я, пряча до времени длинную клешню в складках прорезиненного черного плаща. Например, имитируя темного сталкера. Но этот излом (а в том, что передо мной в мгновение ока оказался именно излом, я уже не сомневался), как видно, предпочитал камуфляж.
И это спасло мне жизнь, подарив пару лишних секунд. Излом? По эту сторону Периметра? Что за ерунда?
Но разбираться у меня не было времени…
Пока трещала гнилая материя и рвались заскорузлые бинты, я успел отшатнуться и резким движением уйти в сторону. А потом избрал единственно верное решение – задал стрекача.
Удирать от излома – абсолютно порочная тактика.
Куда проще – и эффективней с точки зрения теории эволюции Дарвина, где выживает сильнейший, – сразу пустить себе пулю в висок. Особенно если на тебе нет армейского бронекостюмчика «Булат» или хотя бы модернового варианта «долговского» комбинезона ПС‑5М, которую наивные новички и армейские бюрократы окрестили дурацким названием «Универсальная зашита». Эта одежка способна лишь крайне ограниченное время противостоять длинным когтям мутантов, прежде чем тоже превратится в бесполезные лохмотья. Ну, может, полминуты.
Против излома был бы вполне уместен шлем «Сфера‑12» – иногда он способен выдержать прямой удар его костяного паучьего сустава. А это, я вам скажу, покруче любой автоматной пули.
Если же говорить не о пассивной защите, а об активном нападении, то против такой разновидности чернобыльского мутанта весьма эффективен простой и надежный «Бульдог‑6». Это гранатомет револьверного типа, простой в употреблении, как все гениальное.
«Парочка его гранат марки ВОГ‑25 мне бы сейчас очень даже не помешала», – лихорадочно думал я, стуча на бегу сапогами, петляя как заяц и мечтая увидеть наконец крыльцо своей избушки.
О том, что час назад случился очень мощный Выброс, я пока предпочитал не думать, экономя душевные и физические силы. Иначе как еще объяснить, что излом сумел выбраться за Периметр и теперь нагло подстерегает мирных граждан аккурат возле их собственного нужника, по этическим соображениям тщательно скрытого в густом малиннике?
Конечно, излом дышал мне в спину уже с первых секунд моего отчаянного побега с поля боя. Наверное, решил поиграться перед тем, как схарчить, – по‑кошачьи так. Чуял небось, что у меня с собой, как назло, не было ничего, способного хорошо угостить мутанта, даже моей любимой «Марты»!
Значит, едва только я вскочу на крыльцо избушки – если только хватит мочи и удачи добежать! – можно с уверенностью в двести процентов ожидать разящего удара в спину его основным оружием – длинной конечностью. Она сложена из нескольких лишних костей, соединенных, соответственно, несколькими лишними суставами.
Лишними, разумеется, только для меня. Для излома же его выстреливающая клешня – главная кормилица и поилица. Сталкеры говорят, эти жуткие твари не брезгуют даже содержимым желчного пузыря своей жертвы. Человеческая желчь для них что‑то вроде коктейля «мохито». Бр‑р‑р…
Последнюю мысль лучше было не думать. Потому что в следующее мгновение мне смертельно, прямо до жути захотелось отлить!
Ладно, пусть это будет последний раз перед смертью, ребята. Не заканчивать же свой жизненный путь вашему бедному Трубачу в свежепромоченных штанах!
Эта мысль придала мне ускорения, я наподдал и вмиг очутился у дверей своей берлоги. Подобно худосочному поросенку‑лузеру Ниф‑Нифу я отчаянно завизжал и влетел в дом, сметая на своем пути стулья с табуретками.
Тут же лихорадочно огляделся в поисках хоть какого‑нибудь оружия. Пусть даже кухонного ножа.
Следом, буквально на моих плечах, ворвался в мою избушку и треклятый излом.
Видимо, мутант тоже решил, что игры с жертвой пора заканчивать. Облако смрадного дыхания, сравнимого разве что с благоуханием сгнившего кишечника, активно разлагающегося меж ребер псевдоплоти, обдало меня с ног до головы. Нырять за диван и переворачивать его, дабы воздвигнуть хотя бы временное препятствие между мною и монстром, было уже поздно.
Я в ужасе обернулся.
Красные глаза излома обожгли меня как два угля, выскочившие из костра прямиком мне в рожу. Обрывки истлевших бинтов полетели в разные стороны. А я ведь только неделю назад устраивал в избушке генеральную уборку! После чего излом мгновенно выбросил вперед многосуставчатую клешню. Сейчас мне оторвут голову, один против миллиона.
Я вжал башку в плечи и зажмурился – терпеть не могу смотреть смерти в лицо.
А в следующую секунду излом с размаху водрузил мне на темя… большой картонный детский барабан.
Знаете, бывают такие – в красных и зеленых узорах, с пластмассовым ободком и вялой мембраной?
И тут же взялся со всего маху колотить по нему своей лапищей, отбивая в бешеном ритме зажигательную румбу!

Когда я нашел силы открыть глаза, в комнате было пусто.
Ни барабанов, ни изломов.
У запертых снаружи дверей большой кучей было свалено мое музыкальное оборудование, привезенное вчера от Бая. За окнами маялся понурый полдень без малейшего признака солнечных лучей. Обычное дело для Зоны Отчуждения. И как только мы, люди, рядом с ней живем?
Но самое главное – в дверь избушки кто‑то методично и требовательно колотил палкой.
Звонок у меня отсутствует. Ни к чему эти излишества Трубачу…
Ну и какого хрена, спрашивается, колотить в мои двери ни свет ни заря после честной трудовой ночи?
Этот стук, очевидно, я и принял во сне за дробь барабана, презентованного мутантом. Что поделаешь, похмелье порой дарует нам видения и позабористей…
– Кто? – грубым голосом прогундосил я, с трудом приподнимаясь на диванчике.
– Дед Пихто, – лениво откликнулись из‑за двери.
Этот голос я узнаю из тысячи.
Володя Пушкарев по прозвищу Комбат. Владимир Сергеич. Легенда Зоны.
Черт побери, а ведь он‑то мне сейчас и нужен! Именно он!
Кряхтя, я слез с диванчика и поплелся открывать.

Комбат – это, я вам скажу, фигура. Эпическая! Вот только иногда Комбат служит мне живым укором. Потому что все при нем! Смел, удачлив, рассудителен и бабам нравится – всем подряд, не исключая даже принцессы какой‑то немецкой, не то Лихтенштейнской, не то Люксембургской.
Картами дядя Вова не балуется. В отличие, например, от меня. Темным тоже ни копья не должен… И почему я с него пример не брал? Эх…
Еще Комбат умеет слушать и делать собственные, порой очень странные выводы. Поэтому битых полчаса он молча просидел над чашкой крепчайшего цейлонского чая, слушая сбивчивый рассказ о моих недавних злоключениях. После чего покачал головой и проворчал:
– Доигрался ты, Трубач. Дотрубился. В трубу свою.
– Не понял?
– Вся твоя вчерашняя история, – пояснил он, – это твой очередной вызов судьбе. И вот, наконец, доигрался. Считай, что трубы этого… Апокалипсиса – они для тебя уже сыграли. Похоронный марш Мендельсона. «Я вновь обручился со сме‑е‑ертью…» – шутовски проблеял он фальшивым надтреснутым тенорком.
На месте Комбата можно было, конечно, и не путать Апокалипсис с Иерихоном. Но мысль его я все равно понял.
Поэтому я счел за лучшее отмолчаться.
– Я тебе сколько раз советовал не брать карты в руки? – начал он издалека.
– Восемнадцать, – с трудом выдавил я. – С половиной.
– То‑то же, – ответил Комбат, ненароком отгоняя только что зародившуюся в моем воспаленном мозгу одну очень ценную мысль.
Не брать карты в руки. Точно!
– Ладно бы ты еще проигрался кому‑нибудь из наших. Тут можно бы как‑то разрулить. Но с темным, да еще с этим Стерхом!
Он озадаченно покачал головой. И я своею – в такт.
– Стерх крут немерено даже среди темных сталкеров. Такие, как он, образуют свой особый клан. Живут все больше по заброшенным деревням, на самых опасных уровнях, – сообщил Комбат с задушевно‑интригующими модуляциями в голосе, характерными для ведущих телеканала «Наука и открытия». – Я давно уже думаю, что клан этих темных преследует какие‑то свои, непонятные нам, простым смертным, цели. И для этого у них ба‑а‑альшие возможности.
Мы помолчали.
Конечно, он сейчас прикидывал, как высвободить мою буйную головушку из кошмарной паутины долга… Навряд ли у Комбата найдется сейчас и пара штук баксов, несмотря на все его былые подвиги. Уж больно он шиковать любит…
Я же думал, периодически морщась от боли в башке, о картах. Вернее, одной карте. О карте Стервятника.
– Неважно выглядишь, приятель, – вдруг сказал Комбат. – Надо бы тебя подлечить… Пожалуй, прогуляюсь за пивцом к Любомиру. Тебе оно сейчас будет как нельзя кстати.
Любомир, если вы не знакомы, работает в «Лейке». Хороший бармен в не самом плохом баре. Я там тоже, кстати, работаю по вечерам.
Увы, на фоне Любомира я сейчас натурально нищеброд. Любомир промышляет перепродажей хабара и прочими сомнительными делишками под патронажем многоопытного Хуареса и имеет нормальные деньги.
А я? То‑то же.
– Постой.
Наверное, у меня и вправду был жалкий вид. Во всяком случае, Комбат сочувственно вздохнул, обозревая измятый ландшафт моей физиономии.
– Что? Не надо пива?
– Да я не про то…
– А про что?
– Ты что‑нибудь о Слоне слышал?
– О Слоне?..
Идиотский вопрос: кто же в Зоне не слышал о Слоне?
Вот только то, что знает умник Комбат, зачастую кардинально отличается от того, что знают отмычки.
– …Что именно ты хочешь узнать о Слоне?
Люблю я все‑таки лаконичных людей. Может, я в другой жизни был греком‑спартанцем? Во всяком случае, обстановочка в моей берлоге вполне себе спартанская. И к тому же все покрыто античной пылью поистине марафонской толщины.
– У Слона была карта Стервятника? Или это художественный свист? – спросил я.
Комбат глянул на меня теперь уже с откровенным сочувствием. И вздохнул. Такой, мол, большой, а в сказки веришь!
– Я серьезно, Комбат. Думаю, она стоит хороших денег. И если ее как следует толкнуть… Например, Хуаресу, а?
– Дурак ты. Трубач, и уши у тебя холодные, – ответил он. – Как можно толкнуть то, чего не существует? Тем более Хуаресу. Хуарес – он же реалист, итить его двести!
Довод казался вполне резонным. Но меня не убедил.
Проницательный Комбат это понял. Потому что покачал головой и презрительно процедил:
– Чушь все это псевдособачья. Карта Стервятника! Оттого Слона и прибрали Хозяева Зоны, что он уже совсем с катушек съехал. И начал верить чему попало.
Комбат решительно распахнул дверь.
– Не делай резких движений, Гоша. Дожидайся меня с пивом. Я вернусь.
– Я так и знай, – слабым эхом откликнулся я.
Затем выбулькал из горлышка половину чайника, давно уже отказавшегося свистеть (к вящему спокойствию хозяйских денег), с наслаждением вытянул ноги и отвернулся к стенке.
Карта Стервятника – есть.
Ее не может не быть!
Что бы там ни говорил Комбат.

Личный Апокалипсис – штука крайне неприятная, особенно когда она превращается в А‑капеллипсис. Но Комбат молодчина, позаботился об инструментальной поддержке. Теперь мы с ним на пару дружно прихлебывали холодное пиво, а я еще и прикладывал бутылки к вискам, за которыми теперь поселились два деловитых отбойных молоточка и в упоении принялись выстукивать новую разновидность хип‑хопа – djatel‑n‑bass.
Моя идея нравилась мне все больше. А что? Быстренько смотаться в Болота до местечка, где гробанулся Слон со товарищи. Отыскать там карту. Забрать и продать заинтересованным покупателям за большие деньги.
За сколько именно?
Например, за девятнадцать тысяч баксов. Логично, да?
– Потому что иначе где мне еще взять такие деньжищи через месяц? Откровенно неясно, – убеждал я Комбата. А на самом деле – себя самого.
То, что Володя ни за какие коврижки не примет участия в экспедиции, в которую не верит, хотя бы даже ради хорошего приятеля Гоши, было для меня само собою разумеющимся. И все же я очень хотел выслушать его аргументы против моего рейда на Болота.
– Да будет тебе известно, упрямый ты лабух, к месту гибели Слона ходили уже две группы сталкеров, – поднялся в атаку Комбат. – Не менее опытных, чем ты, между прочим. Это мягко говоря. Люди Свища и Копыта сняли с трупов отмычек Слона все планшеты, ПДА и другие возможные носители информации. Без исключения, – подчеркнул Комбат.
Тут я непроизвольно поежился. Не знаю, как насчет Панаса Копыто, не знаком, а вот Свищ – тот мог и вправду снять с трупа все носители информации. Вплоть до желудков и прямой кишки.
Куда, насколько мне известно, можно при большом умении упрятать пару томов Большой Советской Энциклопедии. С иллюстрациями и цветными вклейками. В сильно пожеванном виде, конечно.
– Карты, естественно, не было, – резонно предположил я. – И они ушли. Даже не попытавшись что‑ либо предпринять. Ведь оставался еще сам Слон, нет?
С минуту Комбат смотрел на меня как на ненормального. Того и гляди протянет руку пощупать лоб, нет ли жара. Потом сокрушенно вздохнул.
– Ты, надеюсь, еще помнишь, что такое зыбь? И что бывает с тем, кто окунется туда по самые помидоры?
Что такое зыбь, я помнил. Очень даже хорошо.

В пору моего сталкерского ученичества, когда я еще только постигал на своей шкуре сакральный смысл слова «отмычка», случилось мне лазать по Болотам с одним старым хрычом, татарином Фаридом. Фарид был занудным сталкером, моим татарстанским земляком, родом из славного местечка Тетюши, шут знает как попавший в свое время в Зону, да так и прижившийся тут. Дела его шли ни шатко ни валко, и он нередко брал с собой молодых стажеров, а правильнее сказать отмычек, вроде как в долю.
Сыпались они с ним на аномалиях, как перезревшие яблоки ветреной ночью, никакие детекторы не спасали.
Потому что Фарид никогда особо не жалел отмычек и совсем не берег их. Ведь он мало чем рисковал, увлекая с собой еще зеленого напарника. Зона все спишет. И мы для него были разменной монетой, чем‑ то вроде платы за хороший хабар Хозяевам.
Через это он и поплатился.
На второй день поисков в Северных Болотах «маминых бус» – ни черта их там нет, кстати, можете и не соваться – Фарид кинул гаечку в одно место, показавшееся ему нечистым. Та прошла как по маслу, и я следом за нею – тоже. По колено в черной болотной воде.
Фарид двинулся следом, и тут вокруг него разом вскипело кубометров пять воды.
Сам не знаю как, не чуя под собою ног от страха, я – боком‑боком – подобрался к нему, уцепил под мышки и выдернул из воронки, которая только‑только еще разрасталась в болоте. И даже сумел оттащить в относительно безопасное место, под защиту кустов мутировавшего ивняка – твердых, как арматура. Но лишь глянул на Фаридовы ноги, на все его тело ниже пояса, тут же понял: дело труба.
Что‑то там в зыби еще было. Какая‑то зараза аномальная. Потому что ноги Фарида болтались, как у резиновой куклы, из которой выпустили воздух. Мало того, в его бахилах и заправленных в них штанинах что‑то такое жутко хлюпало. И чем дальше, тем тошнотворней!
Хотел уж я Фарида на себе за Периметр переть – молодой был, гуманизм школьный еще из меня не вышел весь…
Но пока обламывал сучья для волокуши, пока обкусывал их клещами, без которых нормальный сталкер в Зону не ходок, все уже было кончено. На месте тела Фарида я с ужасом увидел обширную бурую лужу с несколькими кровавыми жгутами. Зона растворила Татарина ко всем чертям.
Меня походя тошнило минут двадцать. Но не «да канца», а лишь до желудочного сока и огненных игл в глазах. Так‑то вот…
Потом один из бывалых, суперсталкер Барсуков, которому я всегда поклонялся как богу, сказал мне, что, по всему видать, Фарид в болоте тогда «гриб» нашел. Или «батарейку», хотя и редки они на том уровне. И тишком сунул в карман, почему‑то забыв сообщить мне, своему напарнику, о такой нехилой находке. Крысой он был порядочной, этот Фарид. И желудком. А еще земляк называется!
– Не отпустили его Болота, – убежденно сказал тогда Виталий Палыч Барсуков. – Не захотели отдать «грибок». Вот и устроили Фаридке зыбь. Болота это умеют.
– А как же я тогда прошел? – тихо спросил я Виталия Палыча. – Я же первым шагал…
– «Гриб» тогда Болотам был нужен, – крякнул сталкер. – А ты, видать, им без надобности.
И прибавил со значением:
– Пока что.

Поэтому я помнил, что такое зыбь. Даже чересчур хорошо.
Но еще я знал, что Слон сгинул именно в зыби. Слово Аспида крепкое, и своего патрона Бая он в заблуждение не введет, даже сидя в «мясорубке» или брюхе псевдоплоти.
– Там все размягчается на раз, – сообщил Комбат зловещим тоном. – Камни, металл, бетон – зыби плевать, что разбирать на молекулы.
И видя, что на меня его заклинания ни грамма не действуют, поспешно усилил градус:
– Ты сначала увязаешь в ней ногами. Потом проваливаешься по грудь, дальше – подбородок. Затем судорожно хватаешь ртом воздух и понимаешь, что больше не можешь вздохнуть – ребра уже как кисель, и все мышцы окончательно атрофировались…
Я молчал как партизан. В рукаве у меня был козырь, о котором Комбат, похоже, и не подозревал.
– А потом, – садистски подмигнул мне коварный сталкер, – зыбь перемалывает тебя на молекулы. И молекулы твои тщательно перемешивает с молекулами всей прочей дряни, которую она уже успела засосать туда прежде. Ничего натюрмортик, а? Так что по всем существующим на сегодня воззрениям всяких ученых мужей, которые – яйцеголовые, не нам с тобою чета, достать карту Стервятника из зыби просто нет никакой фи‑зи‑че‑ской возможности.
Оценивающе глянул на меня и прищелкнул пальцами прямо у меня под носом.
– Что умолк, Трубач? Язык проглотил?
Вместо ответа я приложился к бутылке пенного, аккуратно промокнул губы носовым платочком – я ведь диджей, музыкант, интеллигент, в общем. А затем кротко спросил:
– Ты такого Севарена знаешь? Который сварганил «Наутилус» и много чего еще?
Укол был адресный и ювелирно точный. Комбат вылупился на меня, точно я вдруг превратился в кровососа.
– Ну… Вроде того.
– А Трофима? Некробиотика? Вы ведь вроде знакомы?
– Спрашиваешь! Нормальный мужик.
– Ну тогда, значит, и Гордея знаешь?
– Гордея припоминаю смутно. Кажется, встречал в бытность на «Янтаре», в лагере. Щуплый такой? Задохлик?
Я кивнул. Действительно, щуплый. Правда, Комбат не знал, что при не слишком внушительном телосложении Гордей обладает поистине стальными руками‑клещами и растяжкой, делающей честь любому «черному поясу» по карате‑до. Но сейчас это к делу не относилось.
– Видал, только мельком. А что за угадайки ты тут разводишь?
– Севарен ведь теперь Нобелевский лауреат? – уточнил я, бесстыдно интригуя собеседника.
– Это тебе Трофим сказал?
– При чем здесь Трофим? Товарищ Яндекс – вот кто знает все!
Я в курсе, что люди, подобные Комбату, терпеть не могут, когда с ними разговаривают таким вот глумливо‑ироничным тоном. И здесь главное не переборщить, не перетянуть басовую струну его терпения.
– Что‑то такое, связанное с радиоактивным распадом, кажется, – пробормотал Комбат. – Фундаментальный типа вклад.
– Полураспадом, – уточнил я. У меня очень хорошая память на все, что касается премий. И человека по имени Гордей.
– Так что этот Гордей? – спросил Комбат.
– А то, что Нобелевка Севарена – во многом заслуга этого самого Гордея. Усек?
– Усек. Теперь моя очередь спрашивать. А ты про такого типа – Бользе – слыхал? – Сталкер заметно понизил голос.
– Угу. Жертва невыясненных обстоятельств. Никогда нельзя слишком долго и успешно работать на одного шефа. У шефов в таком случае вырабатывается комплекс шефской неполноценности.
– И тогда он может оказать шефскую помощь своему чересчур ретивому работнику, – кивнул Комбат. – С этим твоим Гордеем та же история, что с беднягой Бользе?
– Нет, его история не в пример счастливее, – ответил я. – Однако по слухам из источников неофициальных, но близких к достоверным, своей Нобелевкой маэстро Севарен как минимум на треть обязан кое‑каким штуковинам, которые соорудил для него Гордей.
– Где‑то я уже такое видел, – нервно произнес Комбат.
– В кино, наверное, – сухо заметил я. – А теперь слушай сюда, Владимир Свет Сергеич. Информация, которую я тебе сейчас сообщу, сугубо секретна. Она под таким жирным грифом, что эту птицу не сыщешь и в Кордильерах.
– Секретна?
– Да.
– А зачем мне чужие секреты?
– Мне очень нужен твой совет, Комбат. Очень нужен.
– Тогда поехали.

В нескольких километрах от бара «Лейка», возле которого сиротливо притулилась избушка Трубача, на лесную проплешину, раздувая ноздри, царственно вышел огромный припять‑кабан. Кабаны – пасынки и отщепенцы Зоны. Об этом можно судить, бросив беглый взгляд на их огромные бородавки, придающие секачам портретное сходство с жабой.
Как и у всех крупных самцов‑одиночек из дикого свиного племени, припять‑кабан рано или поздно обрастает по бокам несокрушимой костяной броней – калканом. С калканом его не берет пистолетная пуля, и зверюга превращается в свирепую машину убийства, которую разве танк и остановит.
Танк или щедрая очередь из «Абакана». Желательно в глаз или чуть выше, под нижнюю границу головного мозга, покоящегося в крепкой черепной коробке.
АН‑94 – полезная штучка, в российской армии ее любят и ценят.
Не случайно именно ствол «Абакана» сейчас был направлен точно в центр башки каыкастого зверя, ожесточенно втягивающего воздух морщинистым пятаком. Автомат сжимал в руках невысокий человек в маскировочном плаще, из‑под которого выглядывали лишь сапоги, штанины и обшлаги рукавов камуфляжной формы одного из новоиспеченных европейских государств. Укрытием стрелку служил полутораметровый бетонный надолб старой сваи‑пробника.
Когда‑то здесь, очевидно, разворачивали стройку… Даже котлован с нулевого цикла не успели вырыть, о чем свидетельствовала ржавая махина исполинского строительного механизма с застывшей навеки, проржавевшей до дыр лентой трансформатора бесперебойной подачи стройматериалов.
Именно сюда и направился припять‑кабан. Цель его была вполне определенной: с трансформаторных полозьев на высоте полутора метров свисало тело человека в сталкерской амуниции. Тление уже тронуло черты воскового лица, и кабан с видимым удовольствием принюхивался к миазмам лакомой гниющей плоти.
Стрелок в плаще проводил зверя внимательным взглядом. Все кабаны глуховаты и подслеповаты, зато обладают отменным обонянием. А ветер, как назло, дул тут, кажется, со всех сторон прямо в лицо.
В следующее мгновение все изменилось.
Тот резко тряхнул устройство и с досадой прошептал крепкое ругательство, касающееся некоторых обстоятельств происхождения высоких технологий. После чего от души резюмировал:
– Йезус Мария! Чертова штук‑ка… Сдохни… сдохни… сдохни!
Разумеется, твердый балтийский акцент тут же охарактеризовал бесстрашного пилигрима Зоны с головы до каблуков.
Это была девушка неопределенного девичьего возраста, уже лишенная флера школьной наивности, но еще сохраняющая веру в прекрасного припять‑принца. В идеале – принца с автоматно‑гранатометным комплексом ОЦ‑14 производства Тульского оружейного завода, название которого лучше всего звучит на мовe: О, Цэ ж «Гроза»!
Кабан резко остановился, шумно принюхался, всхрапнул и ожег яростным взором налитых кровью маленьких глазок старую бетонную сваю.
А еще говорят, у этого припятского монстра неважный слух!
Хоть сейчас – прямиком в чернобыльское музыкальное училище, на хоровое отделение. Да без всяких вступительных экзаменов!
Монструозный кабан стронулся с места и решительно направился к девушке. Несколько часов он ничего не ел, был голоден и оттого особенно безрассуден. В пяти метрах от него миниатюрный указательный пальчик лежал на спусковом крючке…
На спусковом крючке, конечно же, «Абакана».
А что, говорят, хороший город!
Кабан стоял, рассеянно переминаясь с ноги на ногу перед бетонной преградой, отделявшей его от девушки. Его глаза погасли и теперь казались оловянными, лишенными всякого указания на жизнь. Он размышлял.
Так продолжалось минут пять, не меньше. А потом огромный зверь неожиданно всхрапнул, сорвался с места и кинулся наутек.
Девушка осторожно выглянула из‑за укрытия. Сомнений не было, припять‑кабан удрал. Это было очень странно.
Девушка покачала головой. Прежде с нею никогда не случалось ничего подобного. Она что, и впрямь так неважно выглядит, что от нее даже кабаны‑мутанты разбегаются, как от чумы?
Ничего, завтра она сама себе докажет, что она супер.
А что лучше всего укрепляет самооценку? Правильно! Легкая любовная интрижка!

Глава 4. Колдометр очкарика Гордея

I may be dumb,
But I'm not a dweeb.
I'm just a sucker
With no self esteem.
«No Self Esteem», Offspring

С Гордеем мы познакомились, когда я работал банкет ученых в их лагере на «Янтаре». Вообще положение популярного в Зона‑индустрии диджея имеет свои преимущества: можно побывать в таких местах, куда иные сталкеры только на карачках лазают да пулям военных патрулей поминутно кланяются.
А тут тебя привозят, за стол сажают, суют в карман конвертик с гонораром, а потом с комфортом везут домой.
Иногда еще и экскурсию по местным достопримечательностям устроить могут. А заодно – сафари на самых характерных представителей местной мутантной фауны.
Гордей – мужик с характером. Вообще его Митей звать, но кое‑кто на «Янтаре» привык величать его Демоном. Вроде как и Димоном отдает, и вместе с тем – признание заслуг. Потому что у Гордея сверхъестественное все – руки, ноги, голова и грецкий орех внутри черепушки.
Смотрел он, смотрел, как я играю… А потом притащил откуда‑то допотопный жесткий диск, в антракте открыл мою «Ямаху», поколдовал там со шлейфами, ткнул пару раз паяльником с тонким жальцем – точь‑ в‑точь как у мастеров, что мобилки паяют. И вот уже вытаскивает из недр моих клавиш 3,5‑дюймовый дисковод – древний, как дерьмо мамонта – и у меня на глазах каблуком его аккуратно топчет. Сразу видно, любит чувак спецэффекты!
Я прям за сердце схватился: еще бы, шабашка накрывается, а Гордей только зубы скалит.
Когда он успел со всех моих дискеток на винт ми‑ди‑файлы скачать, так я и не заметил. И теперь у меня при загрузке песни не тормозят, на экранчике – полный плей‑лист. И еще куча всяких функций, полезных для лентяя‑клавишника, привыкшего лабать на samoigrajke.
После этой истории мы с Гордеем сразу почувствовали друг к другу расположение.
Когда банкет кончился, Гордей свозил меня на хитро скроенной гусеничной таратайке типа мини‑ тягач вдоль берега озера. Там все давно поросло какой‑то жесткой травой, точно ежиком, и кустарником куда ни глянь.

Мы скатались в бывшую индустриальную зону, пару раз пальнули из гранатомета РПГ‑7 в сторону развалин брошенного завода.
– Ближе не пойдем, там подземелья нехорошие… очень, – предупредил Гордей. – Оттуда мало кто возвращался целиком.
И на обратном пути порассказал мне таких страстей про тамошние подвалы, что я ни разу не оглянулся – из суеверного чувства.
Оказалось, что уже на поверхности, на всей территории завода, датчики фиксируют неизвестное науке пси‑излучение. И никакие спецсредства, никакие защитные костюмчики тебя не спасут: если и вернешься оттуда, то – овощем. Всю оставшуюся жизнь будешь агукать, и слюни пузырить, и под себя ходить. И это в лучшем случае.
– Наш самый перспективный аспирант Еремей Сарнов два года назад полез в заводские подземелья во время спада излучения, – рассказывал Гордей. – Там иногда малёхо отпускает, и при желании можно высчитать периодику «отливов». Еремей долго шнырял вокруг развалин, приглядывался, замерял, потом составил себе график чередования волн и наконец полез. Уж больно интересовало его это излучение.
Собственно, ведь с этой целью ученые и лагерь свой разбили на «Янтаре» – замерять да изучать пси‑волны.
– Излучение защищает завод от сталкеров, диггеров и прочих искателей приключений надежней, чем целый батальон контролеров! Так что если и есть еще в Зоне участки, которые рождают богатства центнерами, – так это у нас, – пафосно заметил Гордей.
Я хорошо знал, что Агропром и его объекты всегда были заветным магнитом, который притягивает к себе самых нахрапистых сталкеров. Они постоянно пытаются пробраться на завод, стоит только излучению умерить свою интенсивность. Но у них нет знаний, как у гордеевского аспиранта Еремея, к примеру. И приборов нет! Поэтому их, таких красавцев, неизбежно накрывает волна, и – добро пожаловать в ряды новоявленных зомби!
– Еремей не успел самую малость, – задумчиво произнес Гордей. – Он уже был на выходе из подвалов, когда что‑то внизу привлекло его внимание. И он решил… вернуться. Туда, в подземелья. Наверное, думал, что успеет.
– Какого лешего?! – непроизвольно вырвалось у меня.
– Инстинкт исследователя, – сказал Гордей. Мне даже показалось, что он если и не оправдывает, то вполне понимает мотивы этого безрассудного поступка.
– И что? Пропал?
Гордей помолчал немного, затем переключил скорость – начинался крутой подъем.
– Ну, не совсем… Потом он вышел. Уже совсем другой.
Глаза Гордея стали блестящие и стеклянные – как у зомби.
– Ты же видел, нас охраняют военные. В общем, один капитан стрелял в него из «Абакана». На поражение. И в общем… не промахнулся. Но тот ушел.
Теперь настал мой черед помолчать. Я знал, что иные зомби сохраняют подвижность, даже если их сплошь изрешетить пулями.
– Две недели кряду он выходил с завода. Стоял у самого внешнего оборонительного контура и смотрел на наш лагерь. Трогал рукой колючую проволоку, гладил ее. Точно ласкал. А там ведь… триста восемьдесят вольт рабочего напряжения.
Он провел рукой по лбу, отгоняя паутину горького воспоминания.
– Военные предлагали его гранатометом… Но Добровольцев не разрешил. Как знал наш шеф! Ровно на пятнадцатый день Еремей впервые не вышел из подземелий. И больше уже не показывался никому из нас на глаза.
Гордей вздохнул.
– Иногда его фиксируют приборы ночного видения. Он стал очень скрытным. И словно чувствует инфракрасное излучение, тут же выходит из сектора обзора. Еремей очень изменился. Особенно внешне…
Гордей замолчал надолго. Обратный путь до лагеря мы проделали, будучи каждый погружен в собственные мысли.

Гостеприимные очкарики предложили погостить у них пару дней – хотели еще одну дискотеку. Ну, кнопку на ноутбуке нажать – дело нехитрое, зато все довольны и веселятся. А благодарный Гордей даже открыл мне один свой маленький секрет.
Получилось у нас с ним как у двух пассажиров в пустом купе: случайно встретились, прониклись друг к другу симпатией и как‑то незаметно, под водочку, рассказали друг другу Самое Главное. Ведь так бывает?
– У гомиков – регулярно, – подтвердил Комбат.
Но тут же похлопал меня по плечу:
– Ладно, шучу. Выкладывай, что там твой Гордей изобрел.
– Именно что изобрел, – убежденно заявил я. – Держись крепче за стул, Комбат, – сейчас закачаешься!
В свое время еще сам доктор Добровольцев интересовался возможностью составления одних молекулярных комбинаций из других. Дальше личного интереса это у него не пошло, однако он предложил молодому таланту Гордею провести в этой области серию экспериментов. И предоставил в служебное пользование несколько весьма редких артефактов.
– Я почти наверняка знаю, что они принесены из подземелий Агропрома, – убежденно говорил Гордей. – И мне даже кажется, что я знаю, кто добыл Добровольцеву эти… м‑м‑м… хреновины.
Признаться, в тот момент я тоже подумал о Еремее. Но я слишком хорошо представляю себе степень ментальной свободы зомбированного сталкера. Это ведь просто ходячая машина. И управлять ею может лишь тот, кто сумеет подобрать к машине правильный код. А это уже из области мистики, которой я в Зоне и так сыт по горло.
В итоге Гордей пошел дальше лабораторных экспериментов. Собрал прибор по одному ему известной схеме, включающей некие артефакты, которые еще никто в глаза не видел. Установка Гордея и работала по очень странному принципу.
Похоже, энергией ей служило излучение с Агропрома; или, во всяком случае, оно играло роль своеобразного катализатора реакций. По сути же это был дистанционный экстраполятор, обладающий функцией восстановления ряда искусственно созданных предметов «из агрессивных сред, активных растворов, а также подвергшихся механической деструкции».
– Ты чуешь, Комбат, где псевдособака порылась?
– Угу, – кивнул тот. – Чую, какая‑то лажа. Но продолжай.
– Так вот, Гордей даже показал мне экстраполя‑ тор, хотя и под большим секретом. Сказал, что мне, дилетанту, все равно ничего в нем не понять. Дескать, таиться следует прежде всего от коллег‑ученых. Очень уж его Севарен в свое время допек. Чего‑то они не поделили с этим боссом глубокой заморозки в мировом промышленном масштабе. Да оно и понятно: кто Севарен, а кто Гордей в этом самом масштабе?
Тут я сделал в своем рассказе короткую паузу. Быстренько активировал ПДА и отправил текстовое сообщение в четыре строки по одному известному мне адресу. Теперь, если все нормально и я не ошибаюсь в людях, в самое ближайшее время мне должен прийти положительный ответ.
– И что? Что там было‑то?
Теперь в голосе Комбата уже отчетливо слышались нотки неподдельного интереса.
Я не стал его томить, тем более что дятлы у меня в висках после небольшого перерыва, отдохнувшие и воспрянувшие духом, возобновили свой мучительный перестук.
– С виду – длинный телескопический щуп. Правда, диаметр трубы примерно во‑от такой.
Я с удовольствием продемонстрировал Комбату свой третий палец.
– А как ты им воспользуешься? Что он может, этот… манипулятор?
До Комбата начала доходить суть моей затеи и он нахмурился. Он всегда хмурится, когда пытается воспринимать вас всерьез.
– Гордей при мне высыпал в песок банку растворимого кофе «Нескафе» и все тщательно перемешал. А потом – вытянул почти всю банку через трубку. Я потом засыпал его обратно – примерно одной восьмой не досчитался. Но это был ведь только фокус, эксперимент в полевых условиях. А если условия создать получше?
– Каким образом? – сухо уточнил Комбат.
– Пси‑энергия этого колдометра…
– Колдометра?
– Да уж больно длинно выговаривать «экстра‑по‑ля‑тор тире вос‑ста‑но‑ви‑тель», – пояснил я. – Вот и окрестил его колдометром. Это же и впрямь чистое колдовство – мыслеобразы создавать.
– Какие такие образы?
– Представляешь себе некую вещицу, которую ты только что утопил, к примеру, в зыби, – пояснил я. – Экстраполятор настраивается на частоты твоего головного мозга и дистанционно считывает информацию. А потом создает голографическую проекцию. Гордей мне показывал, как оно работает. Для этого и специальный шлем у него есть, с электродами. Только желательно, чтобы предмет был без внешних покровов и ты имел о нем четкое представление. Вот я и представил свою Леську… ну, в общем, без покровов.
– И что? – без тени улыбки спросил Комбат.
– Ну и получил. Четкое представление. В «три дэ» практически. Даже родинку на ее причинном месте узрел проклятый колдометр!
– Эта родинка у тебя в подсознанке сидит и жить спокойно не дает. Уже третий месяц, насколько я вижу, – заверил меня Комбат.
Вот ведь внимательный хрен! И почему он все про мою личную жизнь знает, а я про него – ничего, кроме как бы общеизвестных его амуров с принцессой Ильзой? А еще друзья называется.
– И ты знаешь, как эта карта выглядит? Стервятник‑то уж давно сгинул, на его свидетельские показания можешь не рассчитывать.
– А на самого Слона? – вкрадчиво спросил я.
Комбат пожал плечами.
– У тебя его фотка есть?
– Видались и лично, – отмахнулся я. – В конце концов, мне вовсе не обязательно поднимать из зыби труп этого урода. Что я, мертвых слонов не видел, что ли?
Впервые за весь наш научно‑популярный разговор Комбат посмотрел на меня с уважением. Но промолчал.
А что такого? У нас в казанском зоопарке, еще в пору моего сопливого детства, между прочим, слониха Вента умерла. И я приходил на тушу поглазеть вместе со всеми гопниками из нашего квартала.
Так что слово подлинного аристократа казанских спальных микрорайонов нерушимо: пацан сказал – пацан ответил!

Затем настало время Комбату подумать.
Думал он недолго, но основательно. И прав я был, что никогда в нем не сомневался. Потому что он кремень, а я пока что известняк. Осадочная порода, в общем. И если через месяц у меня не будет без малого двадцати тонн баксов – посыплюсь, как сухая известка, к такой‑то матери.
– Положим, полтонны бакинских я тебе из кармана достану. Вторую пятихатку у Кости Тополя займу. Большего, увы, пока не могу, сам сейчас на мели. Вот если хабар попрет…
На хабар заранее надеяться нельзя – удачу спугнешь. И мы дружно сплюнули через левое плечо.
– Что же до всего остального, то, думаю, ты правильно сделал, что связался с людьми доктора Добровольцева. Они помогут. Если заупрямятся – я их сам попрошу. Трофим мне не откажет после всего, что у нас было радиоактивного!
И только теперь Комбат позволил себе улыбнуться. Вот же поистине железный человек.
– Если ты все решил, тогда тебе нужно на Янтарное озеро, к очкарикам. Пусть Бай велит добросить тебя на его вездеходе.
– У него водитель – темный. И еще один темный всегда в кузове сидит, – мрачно произнес я. – Не поеду с ними!
– Обещай Добровольцеву, Трофиму, этому своему Гордею чего хочешь, – продолжал загибать пальцы Комбат. Похоже, плевать он хотел на мои возражения. – Хоть контролера в пижаме с жирафиками. Лишь бы согласились. В крайнем случае деньги предлагай. Хотя деньги, как я заметил, их меньше интересуют, чем всякие дивные дива.
– Очкарики, чего с них взять, – пискнул я.
– Забирай у них этот… страдиварий, – («Экстраполятор», – напомнил я), – и дуй за картой. Хотя будет лучше, если твой Гордей сам станет управляться со своим… экстраполятором. Автор, так сказать, за произведением. Он и настроит, и починит его, если тот забарахлит.
Я кивнул – мол, понятливый.
– Как только достанете из зыби карту – в чем я лично по‑прежнему сомневаюсь! – живо топай домой. А я тут поразузнаю обстановочку, какова нынче конъюнктура на карты Стервятников, какой у них нынче курс на МВБ и так далее. И по возвращении у тебя налицо будет полная картина ситуации.
– Хорошо, чтобы не на лице, – суеверно перекрестился я. И тут требовательно замигал индикатор ПДА.
Я быстро прочел сообщение, затем перечел еще раз, внимательней. И лишь потом с удовлетворенным вздохом откинулся на спинку дивана. Мне вдруг стало спокойно – впервые за последние двенадцать часов.
– Хорошие новости? – осведомился Комбат.
– Неплохие. Главное, своевременные, – ответил я. – Гордей телеграфирует. Готов вылететь в указанное место в течение суток. А пока ожидает точных координат и времени встречи. Прибудет, разумеется, вместе с прибором.
– Молодца, – сдержанно похвалил Комбат.
– Меня больше интересует, на чем это Гордей собирается «вылететь»?
Я с интересом глянул на Комбата.
– На чем, на чем? На метле, конечно, – буркнул Владимир свет Сергеич. – Присобачит к своему колдометру карликовую березку с «Янтаря» покудрявее, запрыгнет в камин и как Гарри Поттер – в Косалею!
– Куда‑куда? – не понял я.
– Книжки надо читать, – он покровительственно потрепал меня по щеке.
– Зачем еще? Чтобы знать, где эта твоя… Косалея?
– Да хер его знает зачем! Все так говорят, и я так говорю… У Кости когда‑то баба была, философ по образованию. Москвичка, между прочим! Она это называла «штампом общественного сознания».
– Во как, – уважительно крякнул я.
Обещанный автомат Комбат все же дал.

Глава 5. «Я вернусь – я так и знай!»

My way, your way, anything goes tonight,
My way, your way, anything goes.
«Anything Goes», Guns N'Roses

Эту ночь я провел в Лесиной постели. А если бы было можно, я бы оттуда еще пару дней не вылезал. Девятнадцать тысяч баксов висели на мне камнем и давили на грудь. Давили, что характерно, даже во время секса, до которого Леська была большая любительница. Бьюсь об заклад, вы и не представляете, что такое моя Леська!
А тут еще ее не менее изящные, хотя и пухленькие ручки, требовательно упирающиеся в мою чахлую грудь. Зато упереться в ее грудь – совсем другое дело! Она ведь еще и искусница.
Леся Баева – феноменальная девушка. Если вы думаете, что это ее псевдоним, то глубоко ошибаетесь, она и вправду родная дочь Бая. И потому, как вы понимаете, большинство кавалеров из числа ловеласной сталкерни дружно обходят эту кралю за версту. Иметь дело с ее разъяренным папашей – удовольствие еще то. По этой причине девушка испытывает весьма ощутимый дефицит по части ухажеров. Точнее, испытывала. Пока в ее жизни не появился я.
– А помнишь, Гошик, как ты меня поцеловал в первый раз? – промурлыкала она, легонько теребя лакированными розовыми коготками мою спину.
– М‑м‑м… А разве это не ты меня первая поцеловала? – промычал я, постанывая от удовольствия.
– Этого не может быть, потому что не может быть никогда!
Она замахнулась на меня своей изящной ручкой. Ее щеки зарделись.
Это, между прочим, сигнал – пора опять отправляться в любовь. А с Леськой, ребята, это почти Зона – с «птичьими каруселями», «трамплинами», «зыбями», адреналином выше крыши и, естественно, плотью. А патронов вечно не хватает!

Помните, в телесериале «Сталкеры» в каждой третьей серии обязательно покажут последнюю ночь главного героя с дамой его сердца перед очередным рейдом в Зону? Стылый рассвет, мужская фигура жадно затягивается на фоне полуоткрытого окна.
«Я люблю тебя», – шепчет женщина, обвивая мужчину руками за шею. Камера плотоядно скользит по женской груди четвертого размера, и пошло‑поехало…
В реале же все иначе.
Уж коли собрался за хабаром, перед этим сто процентов будешь все двадцать четыре часа бегать в хлопотах, драить вооружение, пересчитывать огневое зелье и снаряжать амуницию. Хорошо еще, что Леська, как любимая дочь авторитетного папаши, выяснила у Бая с точностью до километра координаты места последнего упокоения Слона. Их я аккуратно переслал Гордею и уже спустя две минуты получил подтверждение.
Кроме того, Гордей совершил подвиг: пробил мне цидулудля военных.
Якобы мы с ним, полномочным представителем объединенного Ученого Совета Припятского филиала Российской и Украинской Академий Наук, намереваемся провести в квадрате 322–233, добавочной номер 3–62, полевые работы по изучению феномена за номером бла‑бла‑бла. И еще три страницы бла‑бла‑блы с хвостатыми, размашистыми электронными подписями и плохо сканированными печатями и штампами.
Причем я полагаю, что и подписи, и печати не липа, а подлинные. И значит, доктор Добровольцев по‑ прежнему доброволит Гордею, и у меня на послезавтра отличнейшие перспективы.
Благодаря этой цидуле простившись рано поутру с разметавшейся во сне моей милой Леськой и шепнув ей в розовое ушко нежное обещание «Я вернусь – я так и знай!», хорошо забытый сталкер Гоша‑Трубач направился прямиком в военную комендатуру Вооруженных Сил Объединенных Наций по Изоляции Зоны, более известных как Анфор. Там он предъявил дежурному капитану гордеевскую депешу и терпеливо дождался, пока тот придирчиво сверит все реквизиты и сделает напоследок контрольный звонок на «Янтарь», для порядку.
Можно было, конечно, воспользоваться одним из сталкерских коридоров через Периметр – Комбат бы все устроил, я уверен. Но теперь у меня был на руках официальный пропуск на посещение Зоны в квадрате таком‑то, согласованный с военной администрацией. Кроме того, я набрался наглости – ведь мировую науку двигаем, а не пальцем в попе ковыряемся! – и заказал дежурную машину до нужного мне блокпоста контрольно‑пропускного пункта.
У тамошних волкодавов, дежуривших в первую утреннюю смену, дружно отвисли челюсти, когда на КПП подкатил заляпанный грязью армейский вездеход «Кама», лихо вырулил прямо к окну бюро пропусков и выгрузил меня. Признаться, я не раз бывал в Зоне полуофициально на музыкальных шабашках. Но чтобы выступать полпредом мировой и российской науки – такая байда у меня впервые.
В итоге трижды осмотренный, проверенный и просвеченный (точно военные боялись, что я кого‑нибудь из здешних обитателей заражу гриппом), спустя полчаса пропускных процедур я очутился в Зоне.
Оглядываться – всегда плохая примета. Я не оглядывался. Поскольку и так хорошо представлял, какая картина простирается за моей спиной на всем обозримом пространстве, где тянется легендарный Периметр. Последний оплот обороны Цивилизации от Тайны, как выразился как‑то один романтический газетчик, которого я водил в Зону на совершенно официальных основаниях тысячу лет назад.
Спираль Бруно – известное средство против пехоты противника, ее тут навертели в два ряда с обеих сторон основного забора. Кое‑где спираль маскировали, местами утопили в рвах с водой, а в основном она жестко стелилась по земле. Точно колючая чешуя шкуры исполинского змея, разложенной вокруг территории ЧАЭС и прилегающих районов до следующего дня «Ч», когда радиоактивное чудовище Зоны вновь примется расти и жадно поглощать земли, леса и поля.
В течение пяти минут я пересек коридор в сплошном массиве минных полей. Теперь их располагали на внутренней территории Зоны, а я слышал, что поначалу противопехотки «засевали» снаружи, в преддверии основного забора Периметра.
Когда‑то я инстинктивно вжимал голову в плечи, чувствуя на себе пристальные, недобрые взоры часовых со смотровых вышек. Там всегда стояли крупнокалиберные пулеметы, иногда спаренные. А в последние годы, когда Зона стала разрастаться особенно интенсивно, на вышки поставили автоматические пушки и легкие горные орудия.
Популярные еще со времен Афганской войны, эти горные пушки, легко поддающиеся быстрой ручной наводке, разместили вдоль всего Периметра. Они комплектуются специальными снарядами, генерирующими коллоидную туманную взвесь в радиусе нескольких метров. Взвесь при сгорании выделяет огромное количество тепла, и любой предмет, оказавшийся внутри облака, сгорает в нем почти без остатка.
Это оказалось очень эффективным, когда восемь лет назад четыре десятка окончательно взбесившихся крысиных королей привели к Периметру огромные полчища мутировавших крыс.
Решено было не тратить дорогостоящие мины на эти орды обезумевших грызунов, каждый из которых был размером с домашнюю кошку.
Им отрезали пути к отступлению сплошной стеной огня и стали жечь «туманом» горных пушек. Тогда крысы, спасаясь от пламени, принялись отчаянно рыть норы. Но капельки коллоидной взвеси опадали на землю, проникая во все щелочки, во все отверстия в грунте, обволакивая шерсть грызунов смертельным коконом, забивая ноздри липкими комками. И крысы пылали огненными шарами даже под землей! Рев, говорят, стоял такой, что, находясь рядом, невозможно было по телефону поговорить, собеседники тебя не слышали.
Вдоль всего Периметра были глубоко врыты в землю железобетонные доты, оснащенные пулеметами с системой компьютерного автонаведения. Их состояние и надежность сетевых коммуникаций постоянно контролировали патрульные джипы, закованные в броню, и полноприводные шестиколесные вездеходы, своеобразные карманные БМП.
Но вот и осталась позади двухсотметровка последней вспаханной контрольной полосы. Зона приняла меня в холодные объятия.

* * *

Конечно, я отправился в Зону не с пустыми руками. Голый человек на голой земле – это, ребята, для героев и сумасшедших. А я твердо знаю, что всякая импровизация всегда должна быть тщательнейшим образом подготовлена!
Поскольку далеко забираться в Зону я не собирался, а означенный Баем район Болот, как известно, малообитаем, то на мне была обычная амуниция сталкера средней руки, который в Зону даже не за хабаром – просто так, до ветру вышел.
Свой старый комбез марки СПП‑100 еще вчера утром подогнал мне Комбат.
Я знал наверняка, что у него в схроне имеется запасной – поновее и получше. Но все равно был очень благодарен. Равно как и за АКС‑74 – «Калашников» семьдесят четвертого года, десантная модель со складывающимся прикладом. Да еще и в комплекте с под‑ ствольным гранатометом.
Теперь я был защищен от мелких мутантов, а заодно и обычных сюрпризов Зоны – радиоактивных осадков в виде отвратительного ядовитого дождя, жгучего пуха, не слишком мошной «электры» и много чего еще мерзкого и опасного категории «В».
От осознания моей относительной, но все же безопасности шагалось гораздо веселее, тем более что я уходил все дальше из секторов обзора бдительных телезрачков охраны Периметра.
По правую руку уже показался Кордон. Мне там нечего делать, это последний оплот военных в Зоне, что‑то вроде ее предбанника. Прежде тут располагалась одна‑единственная дорога в Зону, пока туда не открылись другие норы по всему Периметру.
В первую очередь все эти запасные лазейки в Зону открыты, конечно, для ученых. Всяких там яйцеголовых, очкариков и «лаборантов».
Для «лаборантов» почитай вся Зона – одна сплошная радио‑ и биологическая лаборатория, так они расценивают здешние угодья. По слухам, сейчас на «Янтаре» активно ведутся опыты по изучению гравитации и ее «пограничных областей», так мне Гордей говорил. Видать, и его колдометр во многом из той же оперы.
Вот через такой контрольно‑пропускной пункт Гордей мне и устроил проход в Зону, спасибо ему.
А на Кордоне, в этом последнем секторе обороны, тишь да гладь, приятно глазу. Даже и не скажешь, что тут уже Зона. Все входы и выходы наглухо перекрыты – ну, мы‑то с вами знаем, как с этим обстоят дела в реале. Не случайно именно за Кордоном, как выйдешь – сразу направо, активно и вполне успешно функционируют перевалочная база, лагерь сталкеров‑нейтралов, полуофициальные торговые точки, якобы для ученых, интересующихся редкими видами артефактов. В общем, базар‑вокзал под жестким контролем надзирающих органов, ага. Это они умеют.
Миновав этот вшивенький Вавилон, я остановился, приладил окуляры и внимательно огляделся. Ага, ясно.
Через полкилометра будет массив ржавого куста‑кусачки. Там я резко сверну и окончательно распрощаюсь с прежним направлением движения, по какой‑ то странной и непостижимой ошибке неправильно указанном в моих официальных сопроводительных документах.
Однако очень скоро мне пришлось вновь остановиться. Ничего не попишешь, начиналась работа. Обычное занятие в Зоне, смысл которого всегда сводится к простейшей формуле: не хлопай ушами, иначе трындец!
Едва я миновал Кордон, сразу переключил бдительность в положение «ахтунг». И первый звоночек смертельной опасности не заставил себя ждать.
Дорогу, если так можно назвать утопавшую в бурой траве узкую тропку, обрамленную древними прутиками‑вешками, быстро пересек ползучий стебель хищного мухолова. С виду здешняя разновидность этого насекомояда выглядит вполне безобидно. Наподобие толстой виноградной лозы или, наоборот, тонкой лианы. Мухоловы типичны и для обычных болот, за Периметром. Но здешние имеют свой особый уровень плотоядности.
Я остановился и внимательно осмотрел длинные пучки мокрого псевдоклевера, благо в это время дня он абсолютно безвреден. В другое время года плети этой чертовой заячьей капустки‑мутанта давно бы уже хватали меня за голенища сапог с упорством взбесившейся крысы. Ага, вот и смерть мухам!
Из травы хищно взметнулся ярко‑оранжевый клапан мухоловки и замер, явно нацелившись в мою сторону. А затем принялся мерно покачиваться из стороны в сторону, завораживая и замыливая глаз, будто причудливый «дворник» на аляповатом клоунском автомобильчике. Кажется, сейчас клапан раскроется, и моему брезгливому взору предстанет мешочек, доверху набитый жирными синими мухами и слепнями.
Однако Комбат был тысячу раз прав: надо иногда читать полезные и умные книжки. Например, «Определитель безопасных, хищных, ядовитых и радиоактивных представителей флоры особого природного заказника в бассейне р. Припять». Хотя мне больше пришелся по нраву «Энтомологический справочник насекомых, потенциально опасных для здоровья и жизнедеятельности человека» под редакцией видных энтомологов, кандидатов муравьиных и мушиных наук господ Малинина и Бубликова. Это, вам скажу, книжечка.
Когда я, помнится, прочел, что бывает с человеком, в желудочный тракт которого попадает на ранней стадии развития личинка хищного клопа‑плавта из местных прудов, две ночи не мог уснуть. Даже к Леське не пошел – все в душе ходило ходуном. Но книгу в итоге оценил и проштудировал от корки до корки.
Однако не время было предаваться воспоминаниям.
Я резко нырнул вправо, спешно пригнулся – и, как оказалось, вовремя. Там, где я стоял всего секунду назад, со свистом пронеслись острые ядовитые стрелки псевдоосота. Хорошо, что в Болотах встречается только левосторонний осот, иначе мои ягодицы уже ощетинились бы чертовой дюжиной тонких игл. Не зря все‑таки я вчера весь вечер штудировал справочники и определители!
Выхватив «Марту» из‑за ремня, как заправский Клинт Иствуд – о, мой бок! – я выпалил два заряда из пятнадцати в дерзкий куст. Тот немедля свернулся занозистым обручем и резво покатил куда‑то в сторону, поминутно подпрыгивая на кочках, словно в насмешку над всеми законами науки ботаники.
Мухолов и осот из болот Припяти живут в симбиозе, душа в душу, и охотятся тоже сообща. Тактика у них, как правило, неизменная. Пока один гипнотизирует жертву, другой сзади подло стреляет тебе в спину отравленными стрелками. А яд у левостороннего осота такой силы, что кураре с его примитивными параличами верхней дыхательной системы нервно хлебает в сторонке горячий аргентинский чаек‑матэ.
Третий заряд я держал для мухолова. Боеприпасы тоже надо уметь экономить, тем более что мухолов продолжал качаться маятником как заведенный. Хотя уже сменил три цвета, таких же кислотных, как и первый окрас.
Что ж, дедушка Суворов был прав: удивить – значит победить.
Мухолов тем временем распахнул свою чашку, и из ее недр, с треском расправляя крылья, вылез огромный слепень‑дракула.
Вот уж поистине – не понос, так золотуха!
Вместо того чтобы мух жрать, он их еще и лелеет, тварь оранжевая!

* * *

Бывалые люди рассказывали, что многие дракулы даже светятся, летая по ночам над Болотами и поймой Припяти, настолько от них «фонит». А другие утверждают, что они, когда напьются досыта, полностью измазываются в крови обездвиженной жертвы, чтобы привлечь самку. И так парят над Болотами, отсвечивая под редкими звездами, которые в Зоне тоже горят по‑ особому – тупо и равнодушно пялятся на тебя с черного неба.
– «Эге, бабушка, да у тебя волчанка», – сказала Красная Шапочка с самого порога, – процедил я сквозь зубы, тщательно фиксируя взглядом исполинского слепня. Тот, зараза, слишком уж шустрый и увертливый. Пока в него попадешь из моей «Марты», полобоймы истратишь.
И я решил мерзкую тварь ошарашить. Тщательно прицелившись, я аккуратно срезал выстрелом кожистый, мясистый стебель мухолова. Не ожидавший такого подвоха дракула кувыркнулся в траву, и тут уж я не оплошал.
Метко стрелять я научился в армии, поскольку в музвзвод меня не взяли. И службу я понял, как тогда выражались «деды» в частях нашего военного округа, сполна. В музвзводе же и военном оркестре востребованы только духовые и ударные специальности, а пойти в армию с «Ямахой» мне как‑то в голову не пришло.
И то сказать, хорош бы я был на строевом смотре‑в лопоухой ушанке, нагуталиненных кирзовых сапогах, шинели до колен и с пятью электронными октавами под мышкой!
Поэтому, превратившись после года службы в кандидата, я начал ходить в привилегированный наряд – караул по охране складов ГСМ целой армии. В пересменку большинство часовых кемарили в караулке на топчанах. Я же договорился с начкаром и часами палил в тире учебного класса.
В итоге стал чемпионом батальона по стрельбе из «Макаровны», а также познал сполна «беретту» с «Мартой» – чисто тебе женский цветник. А если ты умеешь прилично бить из пистолета и хорошо защищаешь честь родной части на полковых соревнованиях, тогда на итоговых автоматных стрельбах за тебя все мишени скорее всего опустит оператор. Только успевай жать на спусковой крючок и не жги много травы трассерами.

В общем, растоптал я кровопийцу‑слепня, как конь, железными подковами сапог. Заодно и мухолову досталось. Натянул по самые брови капюшон и затрусил дальше по тропинке, мерно поводя головой из стороны в сторону, как зомби.
Изредка, порядка ради, я обстреливал гаечками кусты вдоль тропинки и болотные кочки, которые стали попадаться на пути все чаше. И теперь уже ощутимо хлюпало под подошвами сапог.
Пока все было чисто. Да я, признаться, и не ожидал каких‑либо огненных или гравитационных сюрпризов. В Болотах опасаться нужно не этого.
Последний Выброс случился почти месяц назад, и в сектор Болот на карту аномалий в ПДА Синоптик с тех пор загрузил всего‑то пяток файлов свежих обновлений. Болота вообще редко меняются на информационной сетке, потому что аномалий тут, к счастью, кот наплакал. Но зато и хабара с гулькин нос.
Здешняя атмосферка, правда, весьма унылая. Чем дальше в Болота, тем сильнее тебя плющит, кажется, что ты бодро шагаешь прямехонько в собственный склеп.
Низкий свод темно‑серого неба едва не царапает твой хребет. Смурной непроглядный туман поднимается из плавней. И даже шелест нескончаемого, вечного октябрьского дождя, невзирающего на время года, не может полностью перекрыть странные и жуткие всплески, бульканья и стоны, которые поминутно раздаются то на одном, то на другом краю Болот, у самой кромки черной маслянистой воды. Похоже, тут кругом торфяники. Болота наполнены земляной взвесью, которая и не думает осаждаться, если, к примеру зачерпнуть здешней воды в банку в надежде дать ей отстояться.
Вот и сейчас позади чуть треснул сухой тростник, потом еще раз и еще. У меня немедленно возникло паническое ощущение, что кто‑то мягко ступает за мною следом. И, судя по чмоканью, уже и облизывается, зараза.
Когда из воды в трех шагах от меня с шумом и бульканьем неожиданно выбросило фонтанчик метана, я едва не присел. Точнее, все‑таки присел, едва не шмякнувшись на задницу, потому что под ногами тут же предательски поехала почва.
«Вот и все, приятель, – язвительно подсказал внутренний голос. – Вот так и Слон гробанулся. Это ж надо умудриться – в Болотах зыбь отыскать!»
– Заткнись, – процедил я сквозь зубы, осторожно проверяя чавкающую почву под ногами. – Это всего лишь «топка». Вот мы сейчас… сейчас…
Наконец я нащупал носком сапога твердую кочку. И легким прыжком в стиле солиста Большого театра перемахнул на нее. Тут же широко раскинул руки и, скрипя зубами, удержал равновесие.
Белесый туман понемногу сгущался, так что в скором времени придется активировать окуляры ПНВ – прибора ночного видения. Шуршать и бродить за моею спиной, к счастью, перестали – наверное, это и в самом деле был выброс болотного газа.
Но акустические эффекты, как выяснилось, готовили мне очередной сюрприз. На востоке сначала послышалось ровное гудение, а потом оно развалилось по частотному спектру на крайне неприятные децибелы «середняка». Звук усилился – я же внимал ему, зарывшись в заросли сухого камыша.
Еще со времен босоного детства я был уверен, что камыш – вот эти толстые коричневые сосиски на стеблях, опушенные султанчиками невесомой растительной ваты. Их еще запрещают детям таскать домой некоторые суеверные родители. Говорят, это дурная примета, как‑то связанная со смертью.
Но с некоторых пор, вооруженный фундаментальными познаниями из «Определителя безопасных, хищных, ядовитых и радиоактивных представителей флоры особого природного заказника в бассейне р. Припять», я знаю наверняка, что на самом деле коричневые сосиски – это тростник. А камыш как раз наоборот – то, что я прежде считал тростником. Он шире и выше листом, а потому может стоять сплошной стеной у самой кромки берега, служа отличным убежищем и маскировкой, например, незадачливому сталкеру, которого черти понесли в болото…
Однако в следующую минуту вся моя маскировка улетела на йух. Еще мгновение назад казавшаяся такой плотной сплошная стена камыша была согнута мощным током воздуха. И прямо над моей головой на бреющем прошел маленький аккуратный вертолет.
Прежде я такие видел только в американских фильмах про простых трудяг‑фермеров, в которых уже давно пора превратиться всем деревенским доходягам, населяющим наш многострадальный агропромышленный комплекс. Нет, это я не про зомби из здешнего Агропрома, а про всю Россию, черноземную и не слишком.
Аппарат явно шел на снижение. Он шел к точке «Т». Туда, где я назначил Гордею место встречи!
Преисполнившись оптимизма, я выбрался из плавней, отряхнул с себя камышовую труху и быстрым шагом отправился вслед за вертолетом. Не забывая при этом разбрасывать вокруг себя гаечки, точно хмельной Киса Воробьянинов – баранки по ночному рынку. Там, впереди, меня ждал Гордей с колдометром, а значит – перспектива добыть эти гребаные девятнадцать тонн баксов.

Глава 6. Остерегайтесь торфяных болот!

Ruff in the jungle, in the in the jungle
Feel the jungle vibe, baby.
«Ruff in the Jungle Bizness», Prodigy

Пока я добирался до вертолета, Зона преподнесла мне еще один сюрприз. На этот раз, к счастью, приятный.
Все окрестности, заводи и плавни окрасились в пастельные, розовые тона. И над Болотами взошло солнце – большая редкость в здешних местах.
Для посадки Гордей выбрал идеальное место, которое только можно было высмотреть в интересующем нас секторе Болот. Я подозреваю, что и самое точное. Бьюсь об заклад, Гордей, еще будучи на «Янтаре», заранее просчитал маршрут и варианты посадочных мест как можно ближе к точке координат, указывающей место упокоения несчастного Слона с точностью до метра.
Дождик, что накрапывал весь день, стих. Над косогором с большими проплешинами выгоревшей травы, где застыла цветным пятном железная «стрекоза», дул приятный ветерок, разгоняя гнилостные миазмы болотной воды. Солнце деловито разворотило тяжелый свинцово‑белый свод небес, еще час назад нависавшии над землей плотным козырьком, и теперь Милостиво проливало тепло и свет на обездоленные хляби. А в его лучах, отчаянно щурясь и прикрывая лоб ладонью, стоял Гордей.
Миляга глупо улыбался.
Признаться, я надеялся, что застану его опирающимся на свой экстраполятор‑восстановитель. Однако колдометр – весьма дорогая штука, и не только с точки зрения дензнаков. Сейчас он явно лежал, как следует упакованный, в летучей машине. А машина и впрямь впечатляла.
Маленькая, обтекаемая, с аккуратной кабиной пилота, на легких, но прочных шасси‑лыжах – да, эта железная стрекозка должна стоить немалых денег.
Неужели теперь каждый очкарик примется барражировать над Зоной, безнаказанно посмеиваясь над незадачливым братом‑сталкером и бесконтрольно выцепляя с воздуха наш хабар насущный?
– Стой!
Слабая вибрация прошла по земле как раз в тот момент, когда я услышал тихое гудение. Точно где‑то рядом завелся рой невидимых, но очень деловитых чернобыльских ос.
– Стой где стоишь, – негромко, но отчетливо произнес Гордей и медленно повел головой из стороны в сторону, фиксируя обстановку по обе стороны моего бренного тела.
Я послушно застыл соляным столбом, ощущая в эту критическую минуту каждый позвонок своего хребта.
Когда он меня предупредил, я с неприкрытой завистью таращился на его винтокрылую машину. А очкарик в это время, получается, смотрел мне под ноги. Он работал за меня! Ах я ворона…
Ладно, собрались!
Я уже давно приучил себя к мысли, что в подобных критических ситуациях, когда тебя аномалия «видит», а ты ее – нет, таким людям, как Гордей, нужно доверять. Честно говоря, окажись рядом мой кумир и старший товарищ Комбат и прикажи он мне бежать со всех ног, прыгать или петь песни, я бы все равно послушал сначала Гордея, наверное.
Потому что Комбат – сталкер, пусть и великий. А Гордей – исследователь. И если у сталкера есть сноровка, опыт, память предыдущих рейдов и накрепко вбитая в башку карта Зоны со всеми прошлыми, настоящими и будущими аномалками, то у настоящего исследователя есть чутье.
А чутье, ребята, в Зоне сполна заменяет иной раз и опыт, и память, и сноровку вкупе со всем прочим ассортиментом популярного магазинчика «Тысяча мелочей, или Как подольше не навернуться в Зоне». Этот магазинчик размещается в башке у каждого сталкера, и разница, по сути, лишь в ассортименте и торговых площадях.
Чутье же я сейчас отчетливо увидел в глазах Гордея. Он весь подобрался, как ищейка, затрепетал ноздрями что твой припять‑кабан и сделал первый осторожный шажок.
Но почему‑то, зараза, в противоположную от меня сторону!
– Что… тут? – отчаянным шепотом просипел я. Гудение немедленно изменило тон, стало более интенсивным. Мой организм тут же среагировал: пот выступил на лбу крупными каплями и стал застилать глаза, несмотря на противотуманную защиту пылевых очков.
Вместо ответа Гордей приложил палец к губам. Сделал еще один расчетливый шаг, вновь указал на свой рот и предостерегающе покачал головой. Молчи, значит. Ну, ясен пень.
После чего очкарик просто и непринужденно повернулся ко мне задом. И вдруг ткнул себя в ягодицы пальцем.
И стал себе чего‑то там бесстыдно накручивать рукою! И при этом еще обернулся и нахально мне подмигнул!
Тут уж я натурально впечатлился.
Эге, да он не просто очкарик!
– Нет свиного хвоста? – вдруг пропел Гордей на одной монотонной ноте.
Я выпучил глаза, как лещ, и из‑за этого даже не сразу понял суть вопроса. У нас что тут, ночь в опере?
Мне живо представилось, как мой ученый дружок вышагивает вокруг своего вертолета, точно на одном конце сцены. И при том этот напыщенный петух поигрывает бровями и поминутно распевает фальшивым тенорком:
– Иди ко мне!
А я ему в ответ, прямо со дна неизвестной мне аномалии, педерастическим голосом, типа тоже баритон:
– Иду к тебе!
И так битых полчаса. А потом мы расходимся за кулисы, каждый в свой угол. Вернее, он садится в вертолет, а я низвергаюсь в ад.
Так и не встретились два голубка!
А Гордей щеки надувает, будто настоящий Трубач теперь уже не я, а он. Показывает руками на свое пузо, будто в мгновение ока забеременел противно всем законам природы. И снова крутит около задницы. А потом так же – у виска.
И тут до меня дошло!
«Свиной хвост»! Ему нужен артефакт.
Быстренько перебираю в памяти. От чего же защищает «хвост» глупых сталкеров, угодивших в… в…
Чем быстрее вспомню, тем скорее пойму, во что я вляпался.
Тем более что «свиного хвоста» у меня, увы, нет.
Гордей тут же энергично закивал, что означает: я знаю, что ты знаешь, что я знаю.
«Что тут? „Горячее пятно“?» – безмолвно спросили мои глаза. Вот бы поменяться с ним сейчас местами – я бы мог читать все его вопросы по губам!
Ага, размечтался.
Гордей отрицательно мотает головой. А я боюсь повернуть голову, чтобы глянуть себе под ноги, и раскрыть рот, потому что эта фигня подо мною, похоже, активируется быстрее как раз под акустическим воздействием.
Короче, свистни – и лопнешь.
И хотя сейчас вовсе не до лекций, не удержусь от короткой справки. Вдруг в жизни пригодится?
«Свиной хвост» – и вправду очень похожий на поросячий завиток увесистый белый сгусток него‑то. И это что‑то способно отпугивать всякие аномалии. Как? Почему? То неведомо. Но дрейфующие, нестационарные, бродячие аномалии раз за разом уверенно обминают владельца «свиного хвоста» десятой дорогой.
Бродячие? Ах, вот куда я угодил! Она накрыла мои щиколотки сзади, неслышно поднявшись из грунта. И, кажется, намеревается пожевать сапоги. А раз так, значит, это…
– Кар‑русель, кар‑русель, начинаем рассказ, это радость, шутки и весе‑е‑елье, – опять монотонно загундосил Гордей. – Стой и не рыпайся‑а‑а‑а!
И я понял, что угодил в «жабью карусель» – дальнюю родственницу «птичьей карусели».
С отягчающими, так сказать, обстоятельствами.
Во‑первых, это явно карусель‑бродяга. Блуждающая аномалия, которая, подобно песцам, подкрадывается незаметно.
Во‑вторых, у нее постоянный псевдосенсорный голод, как сказал бы высокоученый Гордей. То есть сенсоров у «карусели» нет, а жрать она все равно хочет. И оттого реагирует на любые акустические изменения среды. Например, учащенное дыхание сталкера или неприлично громкое пускание ветров – тоже случается!
Поэтому Гордей и нудил на одной ноте. Более‑ менее стабильная частота – а на конкретном примере вокала нашего очкарика она весьма и весьма средняя, батенька! – более‑менее сносно стабилизирует всю систему аномалии. Та в это время колышется, как кисель, но не прет наружу.
И в‑третьих, кажется, покойный приятель моего номинального шефа в «Лейке», олигарха скупщиков Хуареса, сталкер с характерным имечком Барбитурат, в свое время гробанулся именно на «жабьей карусели», которая мягко стелет, да быстро крутит.
А если это так, то мне, как и бедняге Барбитурату, сейчас грозит самое настоящее четвертование! Комбат рассказывал, что тому прямо у них на глазах оторвало все конечности. Причем еще в воздухе, пока летел к земле‑матушке.
Мама дорогая!
Все это я успел продумать в течение каких‑то трех несчастных секунд. И это неудивительно: резкий выброс адреналина всегда приводит к «архивированию» времени.
А Гордей тем временем, продолжая шамански гундосить себе под нос, снял с пояса что‑то вроде ладанки и вынул оттуда прозрачный пакетик. После чего быстро показал его мне.
Ага, «пленка». Очень тонкая стекловидная штука с хитрыми преломляющими свойствами.
Эх, мне бы ее сейчас в руки, и можно было бы сбросить с плеч чудовищную усталость, которая не отпускала меня все эти дни. «Пленку» порождает другое исчадие Зоны под названием «лифт». Но у нее есть еще одно ценное свойство. Ребенок в свою очередь способен порождать собственного родителя. И это значит, что Гордей собрался сию минуту сгенерировать небольшое коммунально‑лифтовое хозяйство.
Пока я лихорадочно соображал, что к чему, ученый уже основательно размял «пленку» в кулаке, вытянутом точнехонько в мою сторону. В моем воспаленном мозгу тут же пронеслась невесть из каких уголков подсознания выхваченная надпись, нацарапанная гвоздем на обожженной пластмассовой панели вызова этажей в лифте дома моего детства:

ГРАЖДАНЕ!
УБЕДИТЕЛЬНАЯ ПРОСЬБА:
НЕ МОЧИТЕСЬ В ЛИФТЕ!
ПОНЯЛИ, КАЗЛЫ?

О том, что со мною случилось в следующую минуту, очень хорошо может рассказать старая коммунальная загадка. Помните, про человека, который жил на десятом этаже в доме со старым лифтом? Каждое утро он спускался на лифте вниз и шел на работу. А вечером, возвращаясь со службы, доезжал лифтом только до восьмого этажа, а потом вылезал из лифта и оставшиеся два этажа шагал пешедралом. Почему так, спрашивала загадка?
А разгадка меж тем оказывалась проста: тот человек был карликом. И просто не мог дотянуться рукой до кнопки десятого этажа. Потому что эти кнопки в старых лифтах располагались строго вертикально в один ряд…
Так вот, в следующую минуту я почувствовал себя настоящим карликом, без дураков. Меня сплюснуло абсолютно со всех сторон. Мгновенная декомпрессия стиснула ребра так, что не вздохнуть, голову вжало в плечи как после удара чугунным копром, виски стянуло стальным обручем. Казалось, голова вот‑вот лопнет, и получится иллюстрация к безумному кулинарному рецепту «мозги на центрифуге, фаршированные дрянью моих последних мыслей».
В следующее мгновение я тяжело плюхнулся в песок. Прямо возле ног Гордея.
– Ну, как ты? – Он дружелюбно смотрел на меня, и в его глазах светились участие и забота.
– С‑с‑с‑с… не с‑с‑с… Не ссы… – ошеломленно прошипел я по‑змеиному, когда отплевался от вонючего и мокрого песка с какими‑то идиотскими корешками. Ну, сам виноват. Рот в полете надо было закрывать.
– Неплохо ты катапультировался, – засмеялся Гордей. И провел рукою траекторию. Получилась очень крутая дуга. Я в ужасе оглянулся.
В том месте, где я только что стоял, захваченный врасплох нарождавшейся «каруселью», большие комья грунта медленно вращались по концентрическим окружностям в противофазе. Точно аномалия еще не свыклась с мыслью, что добыча ускользнула.
– Ни фига себе. – только и сумел выговорить я после дежурного рукопожатия.
– А то! Маленький локальный «лифт», сгенерированный «пленкой», – верное средство от неприятностей, – елейным тоном продекламировал очкарик.
– А откуда этот вертолетище?
– Сие не вертолет, а вовсе даже геликоптер, – улыбаясь, ответил Гордей. – Ты, надеюсь, понимаешь разницу?
– Не учи ученого, – буркнул я, чтобы он не слишком‑то задавался уже с первых минут.
Я шибко подозревал, что поводов для бахвальства у Гордея со времени нашей последней встречи накопилось ровно вагон и маленькая тележка. И, в конце концов, отныне я ему уже разок обязан жизнью. Неплохо бы при случае вернуть должок.
– А знаешь, чем геликоптер отличается от винтокрыла? – продолжал наседать на меня жизнерадостный очкарик.
– Ученого не учи, ладно?! – рявкнул я уже гораздо грубее.
Замечательная все‑таки эта словесная формула, ребята. Двумя словами ты всегда можешь отвертеться от любого каверзного вопроса. Особенно когда толком и не понимаешь, о чем тебя спрашивают. Геликоптер ему подавай, лишенцу!
– А вот и первый хабар, – кивнул Гордей. – Нравится?
Я посмотрел на место умершей «карусели».
В центре ее концентрических кругов образовалось и тускло поблескивало крапинками соли или кварца застывшее кристаллическое месиво, больше всего похожее на расплавленную красную стеклянистую пластмассу в форме коралла или обрубка ветвей. Размером оно было с половину моей ладони и в былые времена вызвало бы у меня прилив интереса.
Но «кровь камня», а это была именно она, очень дешевый артефакт. И чтобы реализовать ее в количестве, достаточном для расплаты со Стерхом, нужно нагрузить такой «крови» по меньшей мере багажник легкового авто класса «универсал», причем под завязку.
Кроме того, чертова «кровь» неудержимо тянет к себе хищников Зоны самых разных пород и обличий. Что неудивительно: многие из моих знакомых верят, что «кровь камня» на самом деле – реальная кровь и останки сталкеров, что навернулись когда‑то на этой «карусели». И что «карусель» со временем их выплевывает, проводя своеобразные очистительные процедуры… Впрочем, ну ее, эту «кровь». Оставим ее богатым туристам, падким до «настоящего».
– Долгонько ты шагал, – заметил Гордей. – Я уже и местечко облюбовал для шахты, и оборудование распаковал. Да и подельников Слона, между прочим, нашел. А ты все тащишься и по «каруселям»…
– Ты нашел точку? Где?
– Да вот же она.
В самом деле, место, где кипела зыбь, трудно спутать с любым другим аномальным участком, даже если почва кругом болотистая. В десятке шагов от меня грунт вспучился застывшими волнами, точно ледяными торосами, только состоящими из песка, серой глины и черного торфа.
И как красноречивое свидетельство того, что природа никогда не скучает, по периметру кипения зыби уже показались бурые ростки лопуха – надгробного памятника Зоны.
Я на миг представил, что там внизу, на дне песчаной могилы, покоится тело Слона, и мне стало не по себе. Не люблю трупы, признаться. Вдруг вся эта затея с картой показалась мне опасной авантюрой, которая всех нас погубит.
Я бы, может, и сбежал – но дело спас Гордей.
Гордей – человек аналитического ума и никогда не возьмется за тему, ежели не видит внутри оболочки рационального зерна. И это меня, честно говоря, обнадеживало больше всего. Потому что целый автобагажник «крови камня» мне никогда не набрать – ни за месяц, ни за целый год. И еще мне страсть как хотелось глянуть на Гордеев экстраполятор в действии. Триумфа науки мне хотелось!
– Вот тут он и диссипировал, – будничным тоном произнес Гордей. – Думаю, полного распада на молекулярном уровне с телом Слона не случилось… пока еще не случилось. Но то, что разные среды в недрах этой зыби могли активно диффундировать одна в другую с коэффициентом «единица делить на логарифм натуральный N», где N – количество разнородных сред, характерных для данного участка местности – это уж как пить дать.
В принципе я кое‑что из сказанного понял. Но повторить не смог бы даже после бутылки вискаря.
Эх, все же придется сейчас поставить все точки над «ё‑моё» – просто потому, что контра карма нихил протест.
Я поморщился.
Не люблю трупы. Не люблю, и все тут!

Тела троих подельников Слона находились в отвратительном состоянии. Дело даже не в разложении, миазмы которого обильно выделялись и неотлучно стояли над трупами в сыром, тяжелом воздухе Болот. Над всей группой, упокоенной в низкой прогалине возле здоровенного валуна, заросшего бурой зеленью мхов, кто‑то тщательно и аккуратно потрудился. И это были не только крысы, объевшие трем мертвецам лица до кости.
Отсутствие у всех ПДА и вещевых мешков меня как раз не удивило. Мародеры, что пришли на место трагедии, первым делом забирают все носители информации вплоть до записных книжек, буде такие найдутся.
Разумеется, все карманы на одежде трупов были выворочены, местами вспороты изнанки комбезов. У одного, с остатками рыжих волос на затылке, неизвестные умудрились даже вскрыть бронежилет. И теперь из рваных прорех выглядывали тусклые пластины металлокерамики.
Я не мог понять другого. Зачем всем им понадобилось выкалывать друг другу глаза. Ну, правда, зачем?
– Думаю, кто‑то внушил им это, – предположил Гордей, без тени брезгливости разглядывая пустые глазницы, чернеющие запекшейся кровью. – Ментальное воздействие. Сначала один выхватил нож и напал на другого. Победителя в свою очередь укокошил третий. Ну а его, наверное, достал уже Слон. Крысиный лев, только в человеческом варианте.
– Тогда выходит, Слон после этого в страхе попятился или даже бросился бежать, – сказал я.
– Ага. Не разбирая дороги. И угодил прямиком в зыбь.
– Как я сейчас – в «жабью карусель»?
– Может, и да, – деловито произнес Гордей, что‑ то прикидывая в уме. – А может, Слона как раз погнали туда, где ждала его верная гибель?
– Разве бывают наведенные аномалии? Такого уровня, как зыбь? – уточнил я.
– Ну, «лифт» ведь моя «пленка» сейчас сгенерировала, – пожал плечами Гордей. – Почему тогда не сгенерировать и зыбь?
Он оценивающе оглядел земляные торосы на месте печального упокоения Слона.
– Не такая уж она и масштабная, к слову сказать.
– Что‑то я не слыхал про такой хабар, который может генерировать зыби, – хмыкнул я. – Положим, фокусы с гравитацией я еще понимаю. «Лифт», «трамплин», может быть, даже средних размеров «карусель»…
И тут я осекся.
Откуда взялась на ровном месте моя «жабья карусель», в которой я торчал еще пять минут назад? Бродячая? А может, законсервированная до поры до времени?
– Я ведь и не говорил про артефакты, – заметил Гордей, задумчиво изучая грязные от глины подошвы моих сапог. – Ты не думаешь, что зыбь может быть наведенной? Или даже дистанционно управляемой? Вдруг ее сгенерировали именно в ту минуту, когда Слон пятился от своих обезумевших подельников?
Я не успел ответить.
В кустах, что торчали жесткими пучками в сотне метров от нас, раздались отчаянный треск, рев, сопение, свист. И в лыжную штангу Гордеева вертолета тут же на бешеном скаку врезалась передовая стая разъяренных обезумевших крыс.
– Оп‑па! Работка! – выкрикнул Гордей. На лице его был написан пьяный, хмельной восторг. – Гоша, отступай к воде.
– Колдометр! – запоздало крикнул я, видя расширившимися от возбуждения глазами, как крысиный поток охватывает со всех сторон геликоптер. Или как его там еще, чер‑р‑рт!
И вы знаете – Гордей меня понял! Но как‑то совсем неадекватно.
В его руке сама собой тотчас возникла крохотная «шоколадка» – так я называю дистанционные пульты от теликов, бумбоксов и прочей радиохрени. Пара нажатий – и вертолетный винт ожил.
Набрать штатное число оборотов в единицу времени Гордеев вертолет умудрился всего за десять стремительных секунд. Часть крыс остервенело грызли полозья и норовили вскарабкаться в салон, благо его двери были гостеприимно раздвинуты. Гордей в это время лихорадочно набирал на пульте какие‑то цифровые комбинации – так показалось мне, пока я спешно передергивал затвор, досылая первый патрон в патронник.
Хвостатых тварей, похоже, ничуть не пугали ни треск мотора, ни бешеное вращение стальных лопастей. Вертолет между тем слегка качнулся, легко перевалился с лыжи на лыжу, точно проверяя прочность посадочных опор. И в это время передовой отряд серых хищниц перевалил через дверной желоб и ворвался внутрь кабины.
Интересно, чего им там понадобилось? Ведь свежая еда в количестве двух человек поджидала их совсем рядом!
Наконец Гордей кончил колдовать над «шоколадкой», сунул пульт в карман, и мы стали отступать к воде. Водою эту прибрежную болотную взвесь можно назвать с большим приближением, но нам нужно было организовать между собой и крысиным полчищем хоть какую‑то преграду. И лучше пока естественную, потому что на такую звериную орду нашего объединенного боезапаса могло, пожалуй, и не хватить. Добраться же до вертолета, где были запасные патроны, пока не представлялось возможным.
И вовремя: оставшиеся крысы немедленно кинулись к нам, норовя ухватить за сапоги, заплести ноги и свалить наземь. Мы, не сговариваясь, ухнули в болото и развернулись, лишь когда кромка гниющей жижи поднялась каждому выше колен.
Внутри вертолета тем временем раздался громкий хлопок, салон заволокло едким белесым дымом, и я с перекошенной мордой обернулся к Гордею.
Тот покачал головой, кажется, даже усмехнулся, и я слегка успокоился. Тем более что в салоне винтокрыла творилось что‑то необычное.
Крысы, уже было оккупировавшие Гордееву машину, внезапно остановились. Это длилось одно бесконечное, тягучее мгновение. Словно над нами заработал гигантский «гриб», и мы все попали в его поле статического безвременья. А потом огромные грызуны с ревом и визгом полезли наружу.
Если все прочее зверье ревет, рычит или сопит более‑менее одно и то же, пусть и на своем языке, то крысы способны издавать самые невероятные звуки. Бывало, ночью в армейском наряде по кухне швырнешь по коридору в крысиную кучу алюминиевый черпак, точно биту в «городках». И в ответ услышишь такой рев или рык, что диву даешься, как такое маленькое существо может издавать такие громкие звуки!
Но это в армии, а значит, в прошлой жизни. В Зоне же крысы величиной с кошку, а если не повезет, то и на целого фокстерьера можешь нарваться. Особенно если это крысиный король. Во всяком случае, первая же крыса, которая бесстрашно кинулась на меня, перемахнув с разбегу три метра черной болотной воды, едва не сшибла меня с ног.
Я сдуру решил экономить боеприпасы и встретил первый натиск голохвостых тварей со своим любимым десантным ножом наперевес. Всегда жалел в прошлой жизни, что не удалось скоммуниздить и привезти на дембель домой стандартный штык‑нож, крепящийся к АКМ. А в скором времени, хлебнув на гражданке веселой житухи казанских криминальных будней, быстро понял, что в придачу к штык‑ножу не помешал бы и весь мой остальной армейский боекомплект: любимый автомат АКМ ИС‑4095, привычный морде лица противогаз Г‑186 и дражайший командир роты, капитан Пумпинец Николай Захарыч.
А в казанских пробках на Кольце лучше всего и поныне годится любимый вид транспорта Николая Захарыча – двухколесный велосипед с багажником, который все мы, однополчане, за глаза прозывали не иначе как БМП – Боевая Машина Пумпинца.
Но сейчас нам с Гордеем и водный велосипед не помог бы, вздумай мы дать деру от крыс по воде. Завязли бы в Болотах уже через пять минут, там же водорослей тьма египетская. Зато к моему великому изумлению нам помог Гордеев геликоптер.
В отличие от меня, сразу отбросившего к шуту ножичек и взявшегося за автомат, Гордей опять принялся размахивать своей «шоколадкой».
И вдруг его вертолетина плавно эдак поднялась над уровнем моря – в данном случае моря крысиных голов и спин, которые тоже в первую минуту офигели, – и начала нарезать круги над животным миром. А потом вся фауна, задрав хвосты, фигурально, конечно, с визгом понеслась прочь от летательного аппарата по песчаному полю. А иные крысятины и вовсе принялись валиться в кучу малу!
Визг. Свист. Рев!
Тут я смекнул: не иначе это акустический удар. Только у него такие последствия бывают, я пару раз видел. Значит, в вертолете у Гордея инфразвуковой генератор. Интере‑е‑есно!
На берегу между тем нарисовалось настоящее батальное полотно «Апофеоз войны». Берег был буквально завален крысами, бессильно дрыгающими лапами. И в самом воздухе разливалась гнетущая, беспросветная тоска. Так инфразвук на человека действует, вызывая глубокую депрессию и отсутствие малейшего желания в будущем вести ЗОЖ – здоровый образ жизни. Крысы же, как оказалось, вообще впадают от него в кому.
Вертолет Гордея тем временем продолжал болтаться над болотистым берегом, сбивая с ног воздушной волной зазевавшихся крыс, и без того наполовину оглушенных акустическим ударом.
После беззвучного обстрела вертолетным инфрагенератором внутри крысиных полчищ наблюдался расклад в духе старинных русских былин про сечи богатырские! Кто стоймя стоял, теперь сиднем сел; кто сиднем сидел, тот лежмя лег.
Ну а кто еще до того лежмя лежал, тому уже просто ничего не оставалось делать.
Орда перепуганных крыс кинулась в болото. А значит, прямиком на нас с Гордеем.

Глава 7. Импровизации

Rats, rats lay down flat
We don't need you, we act like that
And if you think you're un‑loved
Then we know about that…
Rats, rats, lay down flat!
«Rats», Syd Barrett

Два часа спустя мы, не сговариваясь, рухнули на холодный песок и обессиленно вытянули гудящие ноги. Вертолет стоял по соседству, охраняя наш покой, – как большой, мудрый и преданный дракон из детской сказки. Он сделал свое дело, и сделанное поражало своими масштабами.
Вдоль берега, у самой кромки черной жижи, тут и там возвышались горы серых тушек. Болото понемногу затягивало трупы крыс: сотни, тысячи трупов…
Мне страшно было заглядывать в вещмешок. Не хотелось знать, сколько я на пару с Гордеем истратил обойм. АКС‑74 – вполне эффективное оружие против крыс‑мутантов Зоны, однако есть нюанс: когда стая насчитывает три‑четыре десятка. А в рыжей болотной воде уже утопло по моим самым скромным прикидкам сотни полторы, и бездыханные тушки все еще продолжала поглощать жадная трясина.
Хорошо еще, что Гордей оказался неплохим стрелком, и его автоматический пистолет неизвестной мне марки не умолкал ни на минуту. Гордей палил как настоящий голливудский шериф – от живота и бесперебойно. Я так и не уловил, когда он успевал менять обоймы.
Мой «Калашников» устроил настоящее крысиное жертвоприношение…
Конечно, главное, что нас спасло, – это звуковой генератор. Излучая с борта зависшего над нами вертолета смертоносные для крыс акустические волны, он частью смел в воду главные силы крысиной стаи, а затем разметал по берегу оставшиеся хвостатые легионы.
И почему излучатели такого боевого хэви‑метала до сих пор не используют в охране Периметра, чтобы истреблять вожаков – крысиных королей? Эти чертовы людоеды взяли себе за правило в последние три года приводить по весне огромные стаи грызунов под самые стены, с легкостью пролезая под колючей проволокой и перегружая своими телами цепи высоковольтного напряжения.
Хорошо еще, что дело не дошло до подствольника моего автомата. Чудо‑вертолет – это все‑таки машина, пусть и с дистанционным управлением. Причем машина транспортная, а потому не обладающая даже пулеметной турелью. Кто знает, что нас еще поджидает в этих болотах буквально в следующую минуту?
Гордей упруго вскочил – прямо ванька‑встанька! – и принялся выгружать из вертолета оборудование и экстраполятор, затянутый в водонепроницаемый прорезиненный чехол. Еще была пара ящичков с армейскими замками, снабженными фиксаторами‑закидушками. По виду ящички – обычные зипы, правда, один контейнерного типа; очевидно, для поддержания постоянной внутренней температуры его содержимого. Но чутье подсказывало мне, что в них‑то и размещается самая важная и ценная составная часть комплекса восстановителя‑экстраполятора.
Все это время, пока шли разгрузка и сборка, очкарик что‑то бубнил себе под нос, точно разговаривал со своим вертолетом. И, несмотря на мою готовность к сотрудничеству, Гордей не подпустил меня к прибору даже на шаг.
– Может, помочь, ась? – без особого энтузиазма предложил я.
– Позову, когда все будет готово, – проскрипел он, увлеченно распаковывая очередную сверхсложную фиговину. – Всякая импровизация должна быть подготовлена заранее. Считай, что я пока это… импровизирую.
Я лениво наблюдал за его манипуляциями. Вот он с треском отстегнул застежки‑клапаны, затем освободил содержимое чехла от дополнительной пластиковой оболочки. Вслед за тем Гордей расчистил место на песке и застелил его куском плотного полиэтилена, рулон которого также нашелся в вертолете предусмотрительного очкарика.
Апофеозом сервиса оказались складные брезентовые стульчики в количестве двух штук, один из которых Гордей любезно предложил мне.
Я только диву давался… А еще я немного завидовал ему! Так застарелый курильщик или пьяница с дряблым пивным брюханом завидует накачанному атлету, спокойно пожирающему в беге милю за милей и не имеющему ни грамма лишнего веса.
Во всяком случае, я уже твердо решил по возвращении навести в своей избушке если и не идеальную чистоту, то хотя бы нечто вроде порядка. Буду как Гордей! Мистер Образцовость!
И еще в моей голове свербела одна очень неприятная мысль, которой я покуда не давал ходу, увлеченный приготовлениями ученого.
Когда мой товарищ полностью распаковал прибор, моим глазам предстал длинный телескопический шест с круглым сечением, на одном конце которого была закреплена тусклая металлическая станина с сенсорным блоком и механизмом неизвестного мне покуда принципа действия. Блок был полностью радиоуправляемым; во всяком случае, Гордей осторожно устроил возле шеста узкий пенал дистанционного пульта‑«раскладушки» на манер мобильного телефона системы «все в одном флаконе + видеокамера и, конечно же, тетрис, друзья!». После чего, совершив еще несколько манипуляций со своим оборудованием, в суть которых я совсем не въехал, он включил пульт и принялся сосредоточенно колдовать над ним.
– Смотрю, ты большой спец по части дистанционников, – нарушил я сосредоточенное молчание ученого.
– Занимался в авиамодельном кружке, – небрежно откликнулся тот, периодически поглядывая на шест.
Наконец экстраполятор тоже ожил: замигали светодиоды, несколько раз переключились сенсоры, а потом из трубки с тихим жужжанием выдвинулись дополнительные коленца‑модули. Один, второй, третий, четвертый… Ого! Кажется, экстраполятор может удлиняться бесконечно.
Гордей проверил по отдельности каждый из шести «суставов», а потом открыл поочередно оба ящичка.
В первом, к моему удивлению, оказался обыкновенный пистолет. Нет, конечно, он был здоровенный, с длинным дулом и, возможно, являлся подлинным чудом истребительной техники. Я в марках оружия не эксперт, но мне показалось, что это «Херцог‑12».
Гордей разорвал пупырчатый пластиковый пакет наподобие тех, в которые он так любит заворачивать свое электронное хозяйство. Затем пошуровал на дне контейнера и извлек на свет подобие танкового шлема с большими, облегающими наушниками закрытого типа. К шлемофону крепились десятки проводков в разноцветной изоляции с контактами и примитивными зажимами‑крокодильчиками. Когда Гордей нахлобучил этот шлем на свою гениальную голову, я невольно улыбнулся.
– Ты здорово смахиваешь сейчас на папашку всех растаманов и почитателей ганджубаса Боба Марли, – сообщил я. – Хайре растафара, рэггей форева!
– Ты находишь? – без тени улыбки осведомился тот, сосредоточенно поправляя застежки и мембраны наушников. Ну точь‑в‑точь моя Леська перед зеркалом!
– Только твои дреды не мешало бы хорошенечко завить, – посоветовал я.
– Мне главное, чтобы они работали, – отмахнулся Гордей. И тут же принялся гундосить, между прочим, одну из моих любимых песенок старины Майка:

Кто пришел ко мне утром и разбудил меня?
Растафа‑а‑а‑ра!
Кто съел мой завтрак, не сказав мне «спасибо»?
Натти Дрэ‑э‑эда!
Кто выпил все пиво, что было в моем доме?
Растафа‑а‑а‑ра!
Кто обкурил сенсимильей всю мою квартиру?
Натти Дрэ‑э‑эда!

– А ты, оказывается, любитель попеть, – отметил я, созерцая его манипуляции. – Во всяком случае, сегодня ты уже с утра дерешь горло.
– Ну, если бы не мой выдающийся вокал, – Гордей переткнул пару проводков и подергал датчики, проверяя на прочность, – вместо моего горла был бы разодран ты, май фрэнд. Сам знаешь, «карусель», когда хорошенечко раскрутится, колесует средних размеров человека в течение трех‑пяти секунд.
– «Средних размеров человека»… Ай‑ай‑ай, – покачал я головой. – Все‑таки вы, ученые – бездушные типы. Я вот никогда не смог бы сказать о тебе – «Гордей обыкновенный средних размеров».
– Ага, – легко согласился он. – А еще мы беспрестанно делаем опыты на живых людях и перешиваем животным головы на жопы. Такими профессионалов науки изображают в научно‑фантастических романах испокон веку. Либо ботаник, либо упырь, и третьего не дано.
– Почему? Бывают еще упыри‑ботаники.

* * *

Программа‑минимум представлялась, на первый взгляд, легкой: погрузить шест экстраполятора в застывшие «волны» грунта на месте бывшей зыби.
Я не знаю наверняка, сохраняется ли сама зыбь на одном и том же месте в течение нескольких дней. Курсирует ли она под воздействием каких‑нибудь гравитационных сдвигов, или же ведет оседлый образ своей аномальей жизни.
Но, судя по частоте, с которой Синоптик обновляет карты в наших ПДА, долго на месте не задерживаются ни зыби, ни «электры». А уж подвижные аномалии вроде некоторых подвидов «трамплина» и бродячей «карусели», с которой я нынче уже успел свести знакомство, те гастролировали по Зоне как ненормальные.
Однако когда мы погрузили шест примерно на полтора метра в землю, продвигаться дальше он категорически отказался. Гордей пыхтел, сопел, лихорадочно клацал клавишами управления, но вибробур, который, по его словам, как раз и отвечал за внедрение в грунт блока анализаторов и молекулярного сканера, только натужно гудел. А в самые напряженные моменты еще и принимался надсадно скрипеть, так что Гордей поминутно выключал питание и давал передохнуть «этой безмозглой удочке».
Я же старался тщательно исполнять все приказы Гордея, а сам тем временем усиленно размышлял над прежней темой. Непонятно было, откуда взялась эта «карусель» и кто пригнал сюда такую орду крыс.
В том, что крысы подверглись перед атакой мощному мотивационному воздействию, у меня не было и тени сомнения. Это было понятно по их целенаправленному движению и слаженности всех действий. Обычно крыс ведут за собой короли, подлинные центурионы хвостатых легионов. И даже при этом поведение крыс суматошно. Они часто бросаются в разные стороны, разбегаются из общего потока. Иные даже удирают, улучив удобный момент, благо инстинкты самосохранения никто еще не отменял даже у животных Зоны. Ну, разве что псевдоплоть, припять‑кабан или стая слепых собак из чистого упрямства не уступят дороги противнику, который объективно их сильнее.
Но упрямство диких свиней – их самая что ни на есть природная черта. А что делать с крысами, когда их не одна сотня, а сто тысяч, и когда они нуждаются в жестком управлении?
Оказалось, что разгадка, как это нередко случается в Зоне, лежала на поверхности. Хотя в моем случае – как раз на дне.

Отдыхая после жаркой схватки по пояс в болотной жиже, я заприметил в полукилометре от береговой линии силуэты чаек. Несколько крупных грязно‑белых птиц оживленно кружили над оврагом или глубокой лощиной – мой бинокль имел вполне сносный зум и расшифровку смазанных деталей с помощью системы «искусственный интеллект». Но все главные детали ландшафта прятались за кустарником, наседавшим на песчаную дюну.
Поначалу это меня, признаться, не слишком насторожило. Чаек в Зоне хватает, как и в любой промышленной зоне по ту сторону Периметра.
У меня на родине, в Казани, эти прожорливые пернатые давно уже облюбовали район центральной городской свалки и чувствуют себя там гораздо вольготнее, нежели на широких волжских просторах. Так же и тут, только на смену мирным белоснежным птицам, некогда украшавшим Припять и по весне ненадолго сбивавшимся в стаи подобно снежной метели, радиация породила остроклювых крылатых разбойниц, способных втроем или впятером напасть на зазевавшегося человека и нанести ему серьезный урон. А самый опасный представитель пернатой фауны – черный хищник поморник, смело нападающий на человека, когда тот вторгается на его территорию…
Между прочим, так было не всегда. Еще несколько лет назад птиц в Зоне вообще не было. Ни мутировавших, ни обычных. Но с какого‑то момента вдруг начали появляться. Сперва по одной, по две, а потом и целыми стаями.
Пока не начало доходить уже до триллерной киноклассики вроде «Птиц» Хичкока.
Так, чайки напали в Зоне на германских и австрийских туристов, членов привилегированного рыболовного клуба «Der Fisch 1892», который даже на канале «Discovery» пару раз показывали. У дойчей имелось вполне официальное разрешение, купленное за жирные германские евро, и потому водил их в Зону военный переводчик и бывалый сталкер Нариман – большой знаток подледного лова припятской уклейки и полосатого зеленого окуня с двумя хвостами. И все шло хорошо, покуда дойчи не заприметили неподалеку в небе припятскую чайку. Честное слово, лучше бы они на поплавки свои смотрели!
Вид огромной белоснежной птицы привел фишерманов в восторг. Они решили непременно сфотографировать диковину. И принялись наперебой подманивать летучее исчадие ада к себе, соблазняя кусочками яблок, дольками апельсинов и даже банановой кожурой.
Птица не обращала на людей внимания, высматривая в воде мальков покрупней. Так продолжалось до тех пор, пока один из потомков гордого Зигфрида не зашвырнул в чайку хлебной коркой. И на свою беду попал чрезвычайно метко – прямо по башке.
Та, недолго думая, развернулась и ринулась на обидчиков. А следом за нею – вся стая, что кормилась неподалеку и приняла дойчей за разорителей родных гнезд.
В итоге туристическая группа улепетывала во все лопатки, оставив на поле ожесточенного и весьма кратковременного боя свои навороченные пожитки – тирольские шляпы, дорогущие рыболовные снасти, гостинцы для «этих царственных птичек» и клочья жакетов вперемешку с клетчатой шотландкой штанов. Чайки гнали их до ближайшего зимовья, а потом еще битых три часа подражали тем самым птичкам из ужастика Хичкока, сосредоточенно царапая пуленепробиваемые стеклопакеты окон когтями и демонстративно хлеща их крыльями.
– Дас ист я шреклихь, – повторяли охреневшие дойчи, прихлебывая «Ягермейстер».
В общем, я внимательно следил за кружением чаек, тем более у Гордея что‑то там застопорилось. Тихо чертыхаясь, он спешно возился с чем‑то внутри дистанционного пульта. Наконец решение созрело, и я сообщил напарнику, что намерен прогуляться до интересующей меня низины.
– У тебя детектор аномалий, часом, не барахлит? – вяло осведомился Гордей.
– Если что, вызову группу техподдержки, – попытался отшутиться я. Но Гордею было не до шутовства.
– В самом деле, может, возьмешь мой вместо этой рухляди Комбатовой? Правда, он…
Гордей на миг замялся, очевидно, подыскивая правильное слово.
– В общем, он немного того… усовершенствованный. Я доработал там принципиальную схему, и теперь у него немножко другой… э‑э‑э… принцип работы. Более оригинальный, чем был.
– У меня все работает, – твердо сказал я.
Не хватало еще мне сюрпризов от бездушной железяки, у которой, видите ли, есть свои собственные принципы.
«Старый конь борозды не испортит», – приговаривал я, поглаживая «Комбатову рухлядь». И, подхватив автомат, бодро зашагал в направлении низины.

* * *

Картина, открывшаяся моим глазам, едва лишь я миновал косогор, была малоприятной. На дне овражка, где из‑под хитросплетения тополиных корней выбивался мутный ручеек, были свалены дохлые крысиные тела. Двадцать‑тридцать трупиков.
Стояло жуткое зловоние.
Падаль уже давно распределили между собой большие белокрылые чайки. Они вились над оврагом, время от времени издавая резкие протестующие крики, и явно видели во мне конкурента, претендующего на их законную добычу.
Я быстро огляделся.
От моего внимания не ускользнули ни примятая жухлая трава, по которой к овражку тащили бездыханные тела грызунов, ни отсутствие чаек на берегу, где Гордей уже готовился монтировать шест экстраполятора. Что до болотного побережья, то птиц явно отогнал инфразвук.
А вот кто согнал вместе несколько крупных крысиных стай и вдобавок лишил их воли, уничтожив вожаков и навязав свою, пока оставалось для меня загадкой. То, что в овраге валяются именно крысиные короли, я определил сразу по характерному окрасу шкур с черным отливом, которого не бывает у рядовых пасюков (они же по науке – Rattus norvegicus), пусть и генетически модифицированных зонной радиацией.
Вот теперь для меня все встало на свои места.
Некий контролер, обладая не столько могучей физической силой, сколько ментальной, «зарядил» место гибели Слона сюрпризами для тех, кто вздумает пошуровать тут с целью наживы. Не знаю, как обошлись с теми, кто первым обнаружил место последней стоянки группы Слона. Может, их даже пощадили как обыкновенных мародеров. Но здесь явно ждали кого‑то посерьезней…
Как там сказал сегодня Гордей?
«Всякая импровизация должна быть заранее подготовлена».
В нашем случае – активировалась бродячая «жабья карусель». А затем на нас ринулась целая армия ополоумевших крыс!
Я крутил эти факты так и этак, пытаясь отыскать здесь, в глухом овраге, хоть какую‑то зацепку, которая могла бы вытянуть мои умозаключения из болота глушняка на более‑менее твердую почву. Помнится, я читал, что натюрморт в переводе означает «мертвая натура». Пожалуйста: здесь перед самым моим носом – эта самая мертвая натура, гниет, понимаешь, во всей своей вонючей красе.
Я покрепче зажал нос. Жить сразу стало легче, а дышать – нет. И пришлось лезть в подсумок за респиратором.
Всегда очень полезно бывает попробовать взглянуть на себя со стороны.
Я мысленно зажмурился, затем попробовал увидеть себя с облака. Или с двенадцатого этажа высотного корпуса моего родного Казанского университета. Или хотя бы с высоты полутораметрового роста моего любимого ротного старшины, старшего прапорщика Зуева, полотер ему в глотку вместе с полбанкой мастики.
И сердце мое сжалось от острой жалости к себе. Потому что я вдруг понял со всей отчетливостью: я не стою всего этого!
Ни спецом наведенной «карусели».
Ни целой армии зомбированных крыс.
Ни даже этой жалкой кучи отбросов с оскаленными зубами, каждый в половину моего мизинца.
И такая вдруг тоска нахлынула! А когда мне плохо, я иногда пью, но чаще пою. Сам себе. И бесплатно, что характерно.
Вот и теперь как‑то само собою загундосилось:

Не для меня журчат ручьи,
Бегут вонючими струями…

Вот черт, похоже, я эту заразу гундосую у Гордея подцепил.
И тут меня осенило.
Если не меня тут поджидали с крысами и «каруселью» нестандартного типа действия, то, значит, кого?
Остается второй и единственный вариант – моего ученого напарника. Кто‑то прознал наверняка, что мы с очкариком намылились поклониться грешным Слоновьим мощам. И приготовил достойную встречу.
А зачем, спрашивается?
Еще один кирпич в стену моих умозаключений, достойный Шерлока Холмса, не замедлил прилететь тут же. И я не успел морально увернуться.
В том, что встреча нам подготовлена достойная, мне предстояло убедиться еще раз. Сначала возле вертолета раздался истошный вопль. А затем наступила гнетущая тишина.
Даже ожесточенный скрип и стук, который доносился в последние несколько минут из владений Гордея, вконец изнервничавшегося со своим колдомет‑ ром, теперь стих. И это был еще один дурной знак.
Поэтому я развернулся и во все лопатки помчался обратно, не разбирая дороги и молясь, чтобы детектор аномалий на этот раз не подвел.

Примчавшись на место нашей дислокации, я обнаружил там еще один натюрморт. В смысле, мертвую натуру. Но на этот раз еще и ходячую.
Подельники Слона, которых мы совсем недавно застали в горизонтальном и очень вонючем положении, теперь ни с того ни с сего вдруг решили восстать из мертвых. И слегка прогуляться на пленэре.
Разлагающаяся троица обступила сидящего на куске брезента Гордея, как гопота в темном казанском переулке.
Причем тот, на чьей башке еще оставались рыжие космы, сжимал в высохшей коричневой лапке штурмовой десантный нож, направив его по‑испански, лезвием вниз. А Гордей с белым, как бумага, лицом обхватил рукою свой шест, оперевшись на него, точно то было копье. И теперь я отчетливо видел, как над верхушкой шеста, там, где у копья положено быть стальному наконечнику, медленно вращается и пульсирует светящийся серебром обруч диаметром со столовую тарелку, не больше.
Мое эффектное появление на сцене очередных боевых действий было встречено зрителями вяло. Лишь один зомби – тот, что ближе всех к Гордею, – обернулся и смерил меня равнодушным рыбьим взглядом. И я сразу понял, отчего Гордей, парень совсем не робкого десятка, сейчас походил на артиста пантомимы с густо забеленной физиономией.
У зомби было лицо Гордея. Точь‑в‑точь его. Только без грима, если не считать таковым фиолетовые язвы разложения на щеках, кое‑где виднеющиеся сквозь дыры в скулах желтые зубы, ну и пустые, черные глазницы, в которых, кажется, кто‑то копошился.
Я человек впечатлительный и потому поспешно отвел глаза. Страх Гордея был понятен и вызывал у меня вполне понятное сочувствие. Я и сам не люблю по утрам глядеть на себя в зеркало.
В особенности если ночка была, как говорится, еще та.

Глава 8. Колдометр эпической силы

Whoever knows pain becomes criticized
From the fire that burned up the skin
I throw a light in my face
A hot cry
Fire!
«Fire!», Rammstein

Я всегда считал, что в Зоне давно установлен свой, не нами определенный порядок вещей. Например, спроси любого на Цветном бульваре – чер‑р‑рт, и когда от меня уже отвяжутся ассоциации со строчками шабаш‑ ных песен! – и вам каждый ответит… каждый ответит…
Общеизвестно, что за Периметром нередки встречи с таким паршивым противником, которого в одиночку ну никак не одолеть. Это может быть полтергейст, или особо матерый бюрер, или кровосос – не к ночи будь помянут со всеми своими присосками! Или вот еще канонический пример: нападение большой стаи псов можно отразить только по системе «в три ствола».
Два ствола для них, видите ли, не аргумент.
К счастью, все это не относится к зомби. Любого живого трупака в принципе сшибить с ног легко: скосил из автомата – и весь сказ.
Но вот закавыка: даже после поражения огнем семидесяти процентов мерзкой площади его тела зомби, как правило, упорно поднимается. Будто он и не мертвец вовсе, а детская кукла для малолетних дебилов «ванька‑встанька». Почему для дебилов, я вам расскажу как‑нибудь в другой раз, а пока передо мною стояла проблема, требующая безотлагательного решения.
Мы сюда притопали искать карту Слона – и лишние зрители нам ни к чему. В особенности если они – явные марионетки и где‑то за ширмой по соседству может прятаться сам хозяин театра.
Я живо представил, как этот неведомый злыдень, пластический обер‑хирург Зоны, приделывает трупам маски живых людей, хихикает и потирает руки.
После чего с негодованием дал очередь в лже‑Гордея, точнехонько под обрез его ветхих плеч.
– Отправляйся, дружище, в ад. Да канца!
Двойнику очкарика автоматной очередью башку как ножом снесло. Под нею оказались серые лоскуты мышц, обрывки сухожилий и толстый позвонок, торчащий между плеч, как сломанный черенок лопаты.
Несколько секунд обезглавленное тело покачивалось на месте. Точно еще размышляя, устоять ли ему под градом моей свинцовой критики или пасть ниц, дабы морально и физически разлагаться.
В итоге победил второй вариант, и сраженный зомби упал ничком, зарывшись отсутствующим по уважительной причине лицом прямо в песок. В то время как само лицо, натянутое на оторванную башку еще минуту назад, медленно сползало с нее, как резиновая камера лопнувшего футбольного мяча.
Остальные два зомби как по команде обернулись и синхронно шагнули ко мне.
У Гордея лицо из белого тотчас стало серым и вдобавок сморщилось, как куриная гузка. «Эге, – смекнул я, – похоже, парня сейчас вырвет, прямо в ходе неофициальной встречи без галстуков».
Поэтому я, не мешкая ни секунды, в упор полоснул второго, рыжего мертвяка, выбив из его спины фонтан коричневых и желтых брызг. Получи, фашист, гранату.
Увы, от третьего зомби я огреб по полной.
Пока я палил в упор в его собрата, тот успел подобраться ко мне сбоку на расстояние вытянутой руки. И вытянул ее.

Я вам честно скажу: расхожее мнение, что люди искусства обладают чересчур впечатлительной и ранимой натурой, – наветы и чушь псевдособачья. Не знаю, как другие диджеи и лабухи, но у меня к рвоте в Зоне давно выработался стойкий иммунитет.
И вовсе не оттого, что мне приходится каждый день отстреливать живым мертвецам бошки пачками. А благодаря жизненному багажу, накопленному на основном месте работы.
Уверяю вас, человек, который несколько лет кряду по пять раз за вечер распевает для компании подвыпивших сталкеров героический хит Газманова «И ноздрями землю вберу!» – мало чего боится на этом свете.
А что можно сказать про проникновенные, прямо‑ таки пронзительные в своей эпической силе строки из шлягера «Дискотеки Авария»?

Может, это ветерок
Мои губы колышет,
Может, это я кричу,
Но ты меня не слышишь!

Лишь то, что в моем академическом исполнении им аплодировала бы целая армия зомби, снорков и всяких там шатунов, с помощью которых Великая и Ужасная Ноосфера, как известно, давно и успешно плетет мировой заговор против всего человечества и меня, Гоши Птицына, лично.
Вот вам надежный, стопроцентный рецепт, как успокоиться и начать жить среди всяких вампиров и оборотней, которые вокруг нас в повседневной жизни просто кишмя кишат.
Попробуйте петь, как я, песни из золотого фонда нашей российской эстрады каждый день перед едой и еще – непременно за два часа до сна. И вам очень скоро откроются Великое Ничто, еще более Великое Что и Полный Пофигизм Диджея первой степени посвящения.
Во всяком случае, Комбат, после того как я однажды остался ночевать в его доме, заявившись с особо сокрушительной шабашки, переросшей в тотальную пьянку, клятвенно утверждал, будто бы я среди ночи вдруг проснулся, застонал и заскрипел зубами так, что разбудил даже его. А потом как заору с закрытыми глазами:
– Ко мне, упыри! Ко мне, вурдалаки!
И потом еще полночи пел во сне замогильным голосом – и про ноздри заживо погребенного в земле, и про тленные губы живого умруна, которые колышет самый легкий ветерок, и даже про Черного Ленина.
Про Черного Ленина Комбату понравилось больше всего. Настолько даже, что он поутру, едва меня разбудил, тут же потребовал дать списать слова.
А откуда же мне их знать? Я ведь этой песни, про Черного Ленина, никогда в жизни не слышал.
И нечего было из‑за этого обзывать меня козлом!

Разумеется, обо всем этом я не думал, валяясь на бережку и глядя во все глаза на живого мертвеца, нависшего надо мной Черным Лениным.
Зомби был вряд ли сильнее меня физически, но фактор внезапности – эффективное оружие в умелых, пусть и мертвых руках. Паршивец вдобавок еще и наступил мне на щиколотку. Видать, знал, гад, где у интеллигентного человека находятся болевые точки. Может, он в прошлой жизни, до того как стал охотником за хабаром, работал школьным учителем физкультуры?
Признаться, я крепко надеялся на Гордея. По всем законам жанра зомби должен был вот‑вот застыть, разлив по своей изможденной роже целый таз недоумения. А затем из его чахлой груди, из самой гущи лохмотьев комбеза бывшего сталкера, должно было показаться, например, острое навершие шеста Гордеева экстраполятора!
Увы, эта презренная промокашка, этот жалкий очкарик готов был лучше десять раз сдохнуть сам и дать двадцать раз погибнуть товарищу от тленной руки живого трупака… Но чтобы портить дорогой инвентарь? Подвергать риску ценный научный прибор? Ну что вы, никогда, даже не мечтайте.
Именно поэтому Гордей сначала аккуратно положил на землю свой треклятый колдометр. Еще и аккуратно поправил его, садист… И лишь после этого резко, с разворота, въехал зомби в спину каблуком походного сапога.
Тот рухнул.
К сожалению, отодвинуться я не успел. И принял поверженного зомби аккурат в свои распростертые объятия. Нос к носу.
Тот плотно припечатался своей полуразложившейся харей к моей цветущей, только позавчера еще тщательно выбритой физиономии.
Та‑ак…
Что я вам только что рассказывал про свой иммунитет?
Плюньте и разотрите.
Содержимое моего желудка немедленно устремилось наружу, нимало не заботясь о последствиях. И я отпустил его, как звезды шоу‑бизнеса, должно быть, берут в руки беляш после недельной капустной диеты – с легким сердцем и тяжелым душевным содроганием!

– Как ты думаешь, Гош, они сами ожили или их кто‑то только что запустил? – будничным тоном поинтересовался Гордей, настраивая свой колдометр.
– Ты же запускаешь в небо вертолеты. Почему бы кому‑то не запустить по суше трех зомби? – не сразу отозвался я.
Уже две минуты я отчаянно полоскал глотку водой из фляги и отплевывался от вкуса гнусных воспоминаний. Сжимать в своих жарких объятиях хладный труп – удовольствие не из приятных.
Поэтому сжигание тел Слоновьих подельников я переложил на плечи Гордея. Надо сказать, тот воспринял это поручение стоически.
– Странное дело, – заметил Гордей по возможности небрежно, – у того зомби, которому ты снес башку, была рожа, слегка… э‑э‑э… напоминающая одного знакомого человека. Тебе так не показалось?
– Очень даже показалось. И теперь вижу, что показалось не мне одному. Креститься нужно в таких случаях, Гордей.
Изрядно деформированное лицо финально иммобилизованного зомби теперь ни чуточки не походило на физиономию очкарика. Скорее – на одного неприятного субъекта по кличке Зёма, которого я пару раз видел в «Лейке».
Этот сталкер редко ходил в Зону один, что в принципе разумно. Но по слухам, его неохотно брали с собой даже в качестве отмычки. Уж больно скверный характер был у покойничка.
– Тут больше похоже не на мистику, а скорее на наведенную галлюцинацию, – возразил он.
Невысказанное висело в воздухе. Кто‑то натравливает на нас крыс, запускает зомби и заводит в нашу честь «карусели». Знать бы, зачем.
– Я вообще спокойно отношусь к смерти, – сообщил Гордей, берясь за ноги очередного упокойника. – Все‑таки три курса Первого медицинского – неплохая закалка желудка и нервов. Но, понимаешь, Гош, когда ты видишь перед собой самого себя, только лет эдак через восемьдесят, да еще свежеизвлеченного из могилы – тут у любого мозги встанут набекрень. И желудок тоже.
– А ты что же, собираешься еще восемьдесят лет прожить? – ухмыльнулся я.
Для обитателя Зоны и тем более «Янтаря» мне такой геронтологический прогноз показался, мягко говоря, оптимистичным.
– Всенепременно, – убежденно ответил Гордей, транспортируя мертвяка подальше от наших глаз. – Потом при случае расскажу тебе как.
Я только головой покачал. Вот же свистун!

Когда он вернулся, я все‑таки учинил ему допрос с пристрастием. Большая часть моих вопросов касалась давешнего серебряного обруча – тот, кстати, продолжал безмятежно крутиться, только заметно сбавил частоту оборотов и амплитуду вращения. Значит, перешел в энергосберегающий режим, эдакий standby.
– Я разве не говорил? В основе моей полевой модели экстраполятора с функцией восстановления молекулярных структур и моделирования пси‑образов из ментальных слоев человеческого сознания лежит действие определенного… э‑э‑э… в общем, одного редкого артефакта.
Я стоически выслушал его, после чего с досадой сплюнул.
– Даже если бы ты повторил мне эту галиматью трижды, я бы все равно не запомнил, – сказал я, хмуро поглядывая на обруч. – Ты по‑человечески объяснить можешь? Какой артефакт?
Гордей пожал плечами. Дескать, да какая разница.
– Редуктор пространства. Также известный как раумклайнер. Также известный как «пустышка». Системы СИ, – нехотя сказал он.
Ну уж дудки. Меня на мякине не проведешь.
– Ах, СИ? А может, наоборот, Эс Гэ Эс? Или сразу – из Всемирной палаты мер и весов? За кого ты меня держишь, Гордей?!
Я все‑таки в Зону два года регулярно хаживал, и отлично знаю, как на самом деле выглядят «пустышки».
У них всегда два диска, их размеры и цвет варьируются, но в незначительных пределах. Иногда между дисками просто пустота, иногда есть прослойка полупрозрачной слизи. Говорят, «пустышки» как‑то защищают от гравитационных воздействий, могут даже абсорбировать ударную волну взрыва. Но на рынке хабара стоят они очень средне, и единственное, что в них по‑настоящему цепляет, – никто не знает, откуда они появляются в Зоне.
Ни одна аномалия из известных на сегодняшний день не порождает эти первые игрушки Зоны, которые стали носить на Большую Землю сталкеры сразу же после Второго Взрыва.
В общем, и ежу было понятно, что на шесте экстраполятора – не «пустышка».
Но – некий артефакт. Который, очень может быть, существует на сегодня вообще в единственном экземпляре. И вот он‑то как раз очень интересует одного неизвестного кукловода.
Естественно, последнее обстоятельство меня крайне нервировало, поскольку запросто могло стоить мне жизни.
– За кого держишь, а?! – выкрикнул я.
С полминуты Гордей сверлил меня пристальным взглядом. Так что показалось, что во мне уже навертели десяток витков добротной мозговой резьбы.
А потом он выдал мне по первое число.
– Я держу тебя, Гоша, за нормального – в целом – человека. В целом – весьма неплохого. Который просто угодил в кучу дерьма, из которой ему никак не выкарабкаться самостоятельно. И который вместо того, чтобы заниматься сейчас делом и копать, так сказать, могилу Тамерлана, выясняет тут отношения с человеком, который ему, в сущности, ничем в жизни не обязан. Разве что – хорошим отношением, которого он, в целом, тоже не всегда заслуживает.
Чувствовалось, что разозлился он не шутку. Как его, например, заклинило на этом «в целом»!
Я хотел было возразить, но Гордей резким жестом остановил меня.
– Зато уже час минимум, как ты, Георгий Птицын, обязан жизнью мне, твоему напарнику. Потому что не прихвати я с собою «пленку» – и еще много чего полезного, между прочим…
В этом месте своей обличительной речи Гордей так потряс своим колдометром, что раумклайнер немедленно переключился из «стэндбая» в рабочий режим и завертелся, как старина Барбик на «жабьей карусели».
Как ни странно, именно это обстоятельство вмиг отрезвило его. Он некоторое время тупо смотрел на вращение серебристого диска, затем перевел взгляд на мою покаянную физиономию – я старался! – и наконец махнул рукой.
– Ладно, чего там. Давай займемся делом. Пока кто‑нибудь опять не вылез из болота по наши души.
«По твою душу, дорогуша, по твою», – мысленно уточнил я существенный момент наших взаимоотношений. После чего проверил амуницию, поставил автомат на предохранитель и повернулся к напарнику, протягивая с готовностью свои трудолюбивые, жаждущие деятельности руки:
– Ну, командуй! Что куда тащить?

Теперь, после тщательной наладки, установить экстраполятор среди грунтовых торосов на месте упокоения Слона оказалось делом несложным. Едва шест коснулся земли, серебристый обруч таинственного артефакта резко замедлил вращение.
На пульте Гордея ожил и замигал сенсор приемного канала.
– Погружение двести, – прокомментировал мой напарник, совершив четыре быстрых нажатия на кнопки пульта.
Комментарий был явно адресован мне. Дескать, не куксись, приятель, мы же одна команда.
Шест загудел и вошел в землю на пару ладоней.
При этом, несмотря на небольшую глубину погружения и свой немалый вес, шест сохранял строго вертикальное положение. Прямо эквилибрист какой‑то!
– Погружение пятьсот, – продолжил Гордей, и колдометр послушно погрузился на полметра. – Сейчас проведем первое сканирование.
Я сохранил невозмутимую физиономию системы «надутый индюк», хотя из мутных глубин моей души уже поднимался острый интерес, обещавший очень скоро перерасти в настоящий охотничий азарт. Еще бы: на кону стояли минимум девятнадцать тысяч баксов и моя спокойная жизнь – надеюсь, на многие годы вперед!
Шест завибрировал, послышалось негромкое гудение. После чего вокруг него образовалась каверна, которая росла в глубину и ширину.
– Сканирование завершено, – спустя пару минут сообщил Гордей. – Дальше пойдет быстрее, система обладает опциями самонастройки в весьма широком диапазоне.
– Пусть обладает, – милостиво разрешил я. – Что дальше?
– Посмотри на экран, – пригласил Гордей, уступая место возле аккуратного десятидюймового экрана монитора, который прежде покоился в зипе со шлемом.
Я приложил немало сил, чтобы подойти к нему как можно более небрежной, расслабленной походкой. Этакий новороссийский мореман, только что сошедший с трапа.
На самом же деле под моими ногами только что земля не горела – так нестерпимо хотелось заглянуть в подземную полость бывшей зыби.
Ну, заглянул.
На сером зернистом фоне висела сплошная рябь. Лишь местами сканер обозначил какие‑то размытые темные силуэты. Ничего похожего на карту, бумажные листы или хотя бы останки Слона монитор не показывал.
– Теперь погружаемся на три метра, закладываем фактуру и потом начнем восстанавливать молекулярные массивы, – сообщил Гордей.
Как мне показалось, голос его сейчас звучал преувеличенно оптимистично.
Шест продолжил погружение.
Гордей быстро пробежал по клавишам пульта, вызвал на экран виртуальную клавиатуру и с нее стал вводить какие‑то числовые данные. Вслед за тем в правом углу монитора один за другим начали появляться и медленно вращаться в изометрии трехмерные объекты. В основном – бумажные листы самых разных размеров и фактуры.
Были среди них и старинные свитки, и топографические карты, и схемы, как мне показалось, развертывания танковой роты в боевые порядки.
При этом Гордей изредка поглядывал на меня, точно сверяясь: это похоже? А если такое? А что, если это попробовать?
– Как видишь, я проделал серьезную подготовительную работу, – сказал Гордей. – Заложил в память шаблоны, которые помогут клону точнее ассоциировать нужный нам объект. В данном конкретном случае – его карту.
– Клону? Какому клону? – не понял я.
– Которого создаст «пустышка» системы СИ, – пожал плечами Гордей. – Мы для чего с тобой сюда заявились?
– Добыть карту Слона, – озадаченно протянул я. – В смысле, Стервятника.
– Верно, – кивнул ученый. – Вот только я сомневаюсь, что кто‑то из нас двоих имеет представление о том, как она выглядит на самом деле.
В моей памяти немедленно всплыли допотопные свитки, древние манускрипты с кистями в сургучных печатях и еще более древний фильм «Остров сокровищ» с бодрым стариканом на костыле.
Гордей почесал переносицу типичным жестом стандартного отличника в средней школе. Такой жест не требует даже наличия очков – и так сразу видно, кто перед тобою.
– Но, – продолжал Гордей, – можно просто следовать «Правилу рисования чертей».
Он улыбнулся и пояснил:
– Это очень просто и вполне доступно. Когда‑то я всерьез увлекался теорией управления – покуда окончательно не разочаровался в мировой экономике. Так вот в некоторых работах по управлению я наткнулся на это забавное правило. Как ты думаешь, кого легче нарисовать – черта или карту Слона?
– Черта, – убежденно произнес я. – Но послушай, при чем здесь…
– Не перебивай, – велел он. – Положим, ты прав. Тогда второй вопрос знатокам. А если выбирать между чертом и, скажем, автоматом АН‑94 «Абакан»?
– Я рисовать не умею! Поэтому мне в любом случае проще нарисовать черта.
– Опять угадал. Но дело вовсе не в твоих живописных способностях. Дело в том, Гоша, что черта действительно нарисовать проще, чем «Абакан». Но точно так же проще нарисовать мюонный коллайдер или, скажем, вот его…
Он указал на «пустышку» системы СИ.
– Потому что их никто никогда не видел. Поэтому можешь рисовать, как Бог на душу положит. Проверить негде, да и некому. А вот «Абакан» в этой Зоне видели многие. И в руках держали, и палили из него не раз. Начни ты его рисовать – и сразу столько критиков найдется! Мама не горюй! И приклад у тебя кривой, и ствол не той длины, да и предохранитель вовсе не на той стороне, где положено. Критики, мать их так.
На лице Гордея было написано столько неподдельной злости, что я уразумел: навидался наш очкарик горя от старших коллег! И огреб от них по полной, небось уже на стадии зашиты кандидатской. И хорошо еще если не придушил какого‑нибудь упыря‑оппонента сразу после банкета по случаю успешной защиты!
Однако же – все равно выбился в люди. Колдометр свой собрал, и редуктор пространства у него в личной коллекции такой, какого небось ни один из его злопыхателей и в глаза не видывал. Утер всем нос очкарик. Молодец, уважаю.
Но вместо того, чтобы похвалить хорошего человека, я, как всегда, выпалил совсем не то, что хотел сказать:
– А я, если хорошенечко выпью предварительно, мог бы, пожалуй, и мюонный коллайдер представить.
Потом на миг призадумался и твердо произнес:
– Во всех мельчайших деталях.
– Неудивительно, – пожал плечами Гордей, внимательно следивший за шестом экстраполятора. – В России, я уверен, до сих пор найдется немало людей абсолютно трезвого склада ума, которые под присягой могут подтвердить, что хоть раз в жизни лично видели черта. Самого настоящего, с рогами и хвостом.
– По телику? – предположил я.
– Угу. В программе «Время» их регулярно демонстрируют изумленному народу.

Тут я решил хорошенечко подумать. Появилась одна зацепочка, и нужно было вытащить из кучи моего мысленного дерьма за коготок всю птичку.
Усилия мои очень скоро увенчались успехом. Наконец я его почувствовал: вот оно, озарение! В конце концов, не одним же очкарикам должны приходить в голову светлые мысли.
– Слушай, Гордей. А если эта карта на самом деле – вовсе и не карта? Ну, выглядит она совсем не так, как все эти твои картинки.
Я ткнул пальцем в монитор. Не очень чистым, с запекшейся капелькой крови на сгибе первого сустава.
Палец мой тотчас угодил в железную хватку Гордеевой пятерни.
– Руки! Руки надо мыть, Гоша. Ты же музыкант. Неужели никогда не имел дела с активными мониторами? Того и гляди задашь сейчас экстраполятору нежелательную программу. Учти, у него…
Гордей понизил голос и продолжил заговорщицким тоном:
– …У него есть программа самоуничтожения. И она специально на всякий пожарный случай лежит в зоне быстрого доступа. Если определенным образом нажать на одну из областей экрана – не скажу какую, – то все вокруг в радиусе пяти‑семи метров превратится в пепел. Моментальный выброс энергии из артефакта «огнёвка», – развел он руками.
– Понятно, – кивнул я. – Так что там насчет клона?
С минуту Гордей внимательно изучал мою физиономию. Точно решал, достоин ли я стать носителем той бесценной информации, которой он сейчас собирался поделиться со мною.
– Одна из функций экстраполятора – пошаговое моделирование информационного аналога исследуемого объекта, – сказал он. – Если есть какой‑либо, даже маломальский генетический материал.
– А откуда у тебя генетический… Слона?
– И Слона, и Комбата, и твой имеется, дорогой друг Гоша. И даже Бая – клетки каждого из вас есть в иммунных базах данных.
Тут уж мне пришло время удивляться всерьез.
– Где‑где?
– В нашем лагере на «Янтаре».
Редуктор пространства тем временем ускорил вращение. Гордей покосился на него и набрал длинную комбинацию число‑знаков на пульте дистанционного управления.
– Небось хочешь знать, как осуществлялся… э‑э‑э… забор?
Я молча кивнул.
– Это просто как дважды два, – пожал он плечами. – Сколько раз вам всем, субъектам Зона‑индустрии, делали всякие прививки, помнишь? От столбняка, от ангины, от оспы… А если их колоть не обычным шприцем, а особой модификацией с отводным каналом, который невооруженным глазом и не разглядеть? Соображаешь?
– Соображаю, – буркнул я.
Попробуй разглядеть, когда тебя жопой к санитару повернули и спиртом натерли!
– Ну и вот. После введения инъекции шприц обратным ходом забирает у вас некоторое количество клеток. Которые потом сохраняются. На всякий случай.
– На какой именно? – уточнил я.
– На любой, – последовал туманный ответ.
Видя мою мрачную физиономию – а кому понравится, если его личные клетки может в любую минуту фиг знает на что использовать Большой Брат с дипломом доктора каких‑нибудь сатанинских наук в кармане халата! – он дружески хлопнул меня по плечу.
– Вот чудак‑человек, тут радоваться нужно. А он нос повесил. Да ведь именно благодаря этому регламенту у нас сейчас имеется генетический материал Слона. И уже можно…
Он внимательно посмотрел на экстраполятор.
– Минуты через три начинаем операцию восстановления клеточных уровней и наращивание генетического материала.
– А ты что, Слона уже… ввел? – Голос мой против воли дрогнул. Я вдруг живо представил, как Гордей увлеченно пилит Слоновьи кости большой ржавой ножовкой. А затем с дьявольской улыбочкой толчет их в ступе, приговаривая:

Покатаюся, поваляюся,
На Слоновьих костях
Поизвращаюся!

Вполне, между прочим, достоверная картинка!
– Да не бледней ты так, о, великий сталкер Трубачище, – приятельски ткнул он меня в бок.
Больно, зараза!
– Для анализатора достаточно одного микромазка. Генетический материал я приготовил еще на «Янтаре», как только получил твое послание с любезным приглашением присоединиться к этой авантюре. А сам препарат в водном растворе ввел, пока ты ходил дохлых крысоволков глядеть. Так что теперь смотри!
Шест как по команде несколько раз дрогнул. Потом внезапно изменил цвет – серый металлический стержень, точно нагретый в подземной печке, в мгновение ока раскалился докрасна. И потом началась настоящая свистопляска.
Застывшие земляные «торосы» закрутились, как густой раствор в бетономешалке. Из‑под шеста полетели комья глины и жидкой грязи. Затем вырвались фонтанчики воды, поднатужились, ударили в стороны тугими струями – мы с Гордеем только успевали уворачиваться.
Потом из земли повалил густой водяной туман, так что через несколько минут весь шест экстраполятора заволокло белесыми клубами.
А потом сквозь них стали отчетливо проступать контуры человеческого тела.
– Эпическая сила… – прошептал я, не в силах оторвать глаз от процесса творения «информационного аналога в пошаговом режиме».
Тем временем Гордей уже нацепил на голову шлем, сразу став похожим на безумного марсианского танкиста, который обкурился земной анаши и вследствие этого немедленно возлюбил правильный гавайский рэггей.
Признаться, я никогда не был знаком со Слоном лично. Но даже если бы и так, теперь я с трудом признал бы этого незадачливого сталкера, вздумавшего самолично завладеть сокровищем легендарного Стервятника.
Это вам, ребята, не «Последний аватар» в 3D‑Bидео! Прежде всего у него были почти полностью размыты черты лица. Бесплотная тень Отца Омлета, папаши принца Гамлета. И не скажешь, что тело, клон которого медленно покачивался сейчас перед моими изумленными глазами в полутора метрах над поверхностью, пролежало в земле всего несколько дней.
Со всей поверхности тела мертвеца свисали не то клочья, не то струпья отвратительного вида. И самое жуткое, что с них постоянно струился песок. Не вода, не какие‑то там продукты разложения, а просто песок.
– Процесс восстановления дискретный, – возбужденно пробормотал Гордей. – Последующего сохранения – тоже. В прямой зависимости от требуемого отрезка времени для проведения полевых лабораторных исследований.
Сказано – как по учебнику шпарит.
Но по его хриплому, порой срывающемуся голосу можно было понять, что Гордей тоже с замиранием сердца глядит сейчас на дело собственных рук. А точнее, мозгов.
Дело мозгов Гордея имело весьма хлипкую конституцию. Безвольные, болтающиеся ноги Слона‑ клона чуть ли не завязаны узлом, тело поминутно покачивалось, хотя в округе на сотню метров не было и намека на ветер. Голова Слона с пустыми черными глазницами – что поделаешь, внутренние органы и мягкие ткани разлагаются в первую очередь, учил меня еще Комбат в пору моего сталкерского ученичества, – упала на грудь. И вдобавок шея мертвеца оказалась свернута градусов на шестьдесят.
– Поэтому клон нестабилен, – прошептал Гордей, зачарованно глядя на информационный труп.
Последним штрихом того, что Слону перед смертью пришлось несладко, была его левая рука. Что‑то начисто отхватило ему кисть до запястья.
И теперь, глядя на обрывки мускулов и жил, торчащие из обрубка точно щупальца диковинной сухопутной актинии, я отчетливо вспомнил, как уже на втором году моей срочной солдатской службы натрудил руку, без конца таская ящики со снарядами от гвардейского миномета «Град» в вагон по скользкой каменной рампе перегрузочной железнодорожной станции специального назначения.
Снаряды эти такие геморройные, что поперек в узкий импортный вагон не ставятся – слишком длинные. Поэтому ни один погрузчик‑электрокар из техвзвода завезти в вагон и установить стопку этих снарядов просто не способен технически. К тому же с одной стороны у «градовского» реактивного снаряда боевая часть кило на восемьдесят, с другой – легонькое хвостовое оперение в четверть центнера весом.
Нам приходилось загружать «Грады» вручную, и одному солдатику каждый раз доставалась тяжелая сторона. Так что он тащил, сгибаясь в три погибели и натурально умирая еще до вожделенной вагонной двери. Другой же нес свой воинский крест относительно налегке. Всякий раз меняться сторонами можно было два, три, от силы пять раз. А потом это уже походило на какую‑то идиотскую карусель, и военные такелажники все равно возвращались на круги своя.
После десятого по счету такого вагона у меня заскрипела рука.
Представьте: вы вращаете кистью, и внутри, там, где она соединяется с запястьем, что‑то громко и мерзко скрипит!
Бррр…
О боли и распухании я уже не говорю. Через два дня моя рука своим пухлым видом стала подозрительно напоминать «перчатку смерти» – это бывает с утопленниками, у которых после долгого пребывания в воде первым делом раздувает кисти и прежде всего ладони рук.
Комвзвода прогнал меня в медсанчасть, несмотря на отчетливо недоброжелательную позицию нашего ротного старшины, с которым мы в ту пору были в раздорах. А он как раз коварно собирался сунуть меня в наряд по кухне. Точней, на «дискотеку» – мытье бачков для приема пищи, или еды, если выражаться на русском гражданском языке.
Представьте теперь его кислую рожу, когда я заявился из санчасти с перевязанной рукою и справкой о временной нетрудоспособности, где в графе «Диагноз» черным по белому было выведено: «Острое воспаление влагалищ»!
Подпись и печать!
Да канца!
Просто констатировать тот очевиднейший факт, что я сделался всеобщим батальонным посмешищем, – это еще мало сказать. Теперь ко мне валом валили «деды» и «прадеды» сверхсрочной службы из соседних рот. Даже из роты охраны отдаленного квартирования дембеля лазили в самоход, чтобы только своими глазами убедиться: у этого чморика – и впрямь воспаление влагалищ!
Да не одного – еще куда ни шло, перетерпел бы как‑нибудь, – а сразу нескольких!
И кому какое дело, что в моем скорбном случае «влагалища» – это, как я понимаю, были какие‑то суставные пазы, куда вкладывается кисть руки в запястье у любого нормального человека. А это значит, у любого нормального мужика так же, как и у меня, есть эти самые влагалища. И у командира роты, капитана Пумпинца, и у сержанта Палинкевича, и у старшего сержанта Рзаева.
И даже у самого товарища рядового Бобыря, чтоб он сдох, чертов гоблин, – у всех без исключения мужиков на военной службе есть влагалища. И у гражданских тоже. Есть!
Но почему, почему это должно было касаться только меня одного?
В итоге спасло меня только то, что нашу часть срочно перебросили с места дислокации и отправили на учения. Моя история с рукой забылась, новые впечатления сменили ее и быстро затерли в нашем неярком армейском быту. Но еще долго однополчане, завидя издали, как я взялся за какой‑нибудь ящик или любой другой груз с намерением доставить его по назначению, заботливо орали мне вслед:
– Осторожней, Гоша! Побереги влагалища!

Вот, оказывается, что можно вспомнить Гоше‑Трубачу, интеллигентному человеку, музыканту и большому умнице, каких Зона не видывала, глядя на искалеченную культю полуразложившегося трупа, только что извлеченного из зыби на свет божий.
– Да ты не пялься так, – дружески посоветовал Гордей. – Сейчас мы просканируем молекулярную структуру клона. И как знать, может, увидим контуры твоей карты.
– Карты Стервятника, – поправил я его хриплым тоном.
Какой‑то комок к горлу подкатил, едва лишь я увидел изуродованную руку сталкера. Эх, сейчас бы минералочки…
– Ну да, ну да, – покивал мой напарник и снова погрузился в работу.
– А он что, сказать не может? – осторожно поинтересовался я.
– Он ждет вопроса, – лукаво покосился на меня Гордей. – Чудак человек, это же не тень отца Гамлета, не призрак какой‑нибудь. Ин‑фор‑ма‑ци‑он‑на‑я копия, понимать надо, – произнес он по складам, с чувством, толком и расстановкой. – Уразумел?
– Уразумел, – кивнул я и подивился, насколько же у нас с Гордеем оказались схожи ассоциации.
Потом вновь посмотрел на мертвого сталкера. Пригляделся. И почувствовал, как волосы шевельнулись у меня на загривке.
– А чего же у него тогда… Гордей, у него губы шевелятся. Точно шевелятся. Смотри сам.
– Да вижу, вижу, еще раньше тебя заметил, между прочим, – отмахнулся очкарик. – Я же тебе русским языком пояснил: клон нестабилен. Малейшее внешнее воздействие, и он трясется, что твой кисель.
«Может, это ветерок твои губы колышет…» – тут же тренькнуло в голове металлической занозой.
Но у клона и вправду шевелились губы. Точно призрачный мертвец силился что‑то сказать мне. Произнести какое‑то слово.
Я забыл обо всем на свете, положившись целиком и полностью на Гордея, и уставился на полустертые серые губы Слона.
Сначала мне показалось, что я прочел слово. Потом – что это было совсем другое слово. А потом губы клона просто мелко дрожали, как у человека, готового вот‑вот разрыдаться.
– Ну, что ты там разглядел? – поинтересовался заметно повеселевший Гордей. Ему наконец удалось расслоить изометрию клона, и теперь он снимал на экране покров за покровом с человеческой фигуры, медленно вращавшейся в пространстве.
В эту же минуту я прочел слово.
А потом еще раз. Одно и то же слово.
Правда, мне показалось, что было еще одно. Совсем маленькое словечко. И тогда получалась уже конкретная, вполне законченная фраза. Не лишенная известного смысла. Но мне, честно говоря, не очень‑то в это верилось.
Ведь не может же, в самом деле, заговорить мертвец, который уже давно расщеплен на молекулы и смешан с землей и глиной?

Пока я пялился на Слона, Гордей успел проскани‑ ровать и изучить все слои клона. И потерпел полное поражение. Никаких признаков карты, бумажного листа или хотя бы клочка газеты на трупе обнаружено не было.
Хотя нашел в Слоне Гордей много чего.
По лохмотьям кожи и материи сканер легко восстановил комбез Слона. Даже застежку‑молнию обозначил.
А еще запасные обоймы к пистолету и автоматный магазин, остатки походной аптечки российского производства, какими любят пользоваться военсталкеры. Сапоги, ремень, спортивный костюм, теплое белье, дымный след от пребывания на теле сталкера какого‑ то лечебного артефакта и еще пару десятков самых разных позиций. Вот только ни одна из них не подходила под определение карты. Даже хотя бы игральной.
На физиономии Гордея было написано глубочайшее разочарование. Впрочем, он даже и не пытался его скрыть.
– Теперь мы и подавно не знаем, как она выглядела, – тихо сказал Гордей. – Значит, придется забрасывать крючок наугад. Ничего не попишешь.
И он активировал телескопический шест, который немедленно пришел в движение. А я все ломал голову над тем, сказал что‑то Слон перед смертью или мне все это померещилось.
Ведь если клон бедолаги‑сталкера действительно только что пытался произнести какие‑то слова, то эти слова были однозначно его последними словами в жизни. То, что он успел сказать перед тем, как зыбь засосала его и распылила на молекулы.
Стержень экстраполятора начал медленно подниматься. Из воронки, образовавшейся вокруг его основания, под сильным напором полезли наружу комки грунта, обломки глиняных пластов, камни. Стержень словно высасывал из земли все, что не поддалось точному анализу сканера. Мы с Гордеем рассеянно смотрели на фонтанчики песка, и каждый думал о своем.
Он – о первой неудаче своих «полевых лабораторных исследований».
Я же – о двух коротких выдохах‑словах, которые скорее всего сам и вложил сейчас в мертвые губы Слона.
А потом из‑под шеста вылезло нечто грязное и бесформенное. Точнее, оно, по всей видимости, зацепилось за одно из колен телескопического стержня, и тот попросту выволок его на поверхность.
Когда мы увидели и поняли, что на самом деле представлял собой подарок из зыби, то, не сговариваясь, ринулись к воронке. И резко остановились лишь на самом краю рыхлой земляной каши.
Сначала необходимо было аккуратно извлечь шест полностью. И лишь потом вплотную заняться страшной находкой.

Глава 9. Карты правду говорят?

You feel another energy and I feel a power growing.
«Narayan», Prodigy

Это была человеческая рука.
Если точнее, оторванная кисть левой передней конечности человека, из которой торчали разрубленные косточки. Видимо, осколки тех самых запястных влагалищ, печально известных мне со времен срочной службы. Их обрамляли запеченные волокна мускулов и даже лохмотья каким‑то чудом сохранившейся кожи, похожие на серые обрывки скрученной резиновой перчатки.
Впрочем, чудо распространялось не только на кожу, но и на всю злополучную кисть. Она выглядела так, словно всего день назад была отделена и закопана в земле.
Между большим и указательным пальцем Гордей даже снял несколько чешуек «дьявольского серебра» – характерного серебристого налета. Именно по уровню интенсивности его люминесцентного свечения можно визуально определить степень активность зыби. А по синеватой, разъеденной временем и щелочами татуировке на тыльной стороне ладони мы сразу определили ее «владельца»: СЛЪН.
То ли буква «О» оказалась больше подверженной разрушительной силе времени, то ли Слон и вправду был этническим болгарином, братушкой, каких немало шабашит в Поволжье еще с советских времен.
Под именем было выколото восходящее солнце с лодочкой, обычный воровской символ, которым, как правило, бравируют личности, сроду не сидевшие.
Но все это мы обнаружили уже потом. Потому что первым делом мы взялись – кажется, у меня при этом здорово тряслись ручонки – за плотный лист бумаги, вощеной на ощупь, в которую была небрежно завернута оторванная рука Слона.
Развернули.
И ахнули.

Не могу сказать, что это была карта в нормальном смысле слова. Скорее, подробный план туристского маршрута с указателями в духе «Через 200 метров – закусочная». Только вместо закусочных, кемпингов и бензозаправок на карте Стервятника были обозначены места, куда заходить не следовало ни в коем случае.
Они так и были поименованы: «Хрень», «Большая Хрень», «Полный Пц», а также «За километр» (в смысле – обходить) и просто «Бежать».
Тут всякие комментарии излишни. Хотелось просто обвести весь этот кусок карты жирным маркером в радиусе километров пяти и не соваться за эту черту ни за какие коврижки.
Внизу стоял характерный рисунок, визитная карточка Стервятника, которую, по рассказам бывалых сталкеров, тот нередко использовал в качестве подписи: носатый гриф с голой шеей в куцем воротнике драных перьев, хищно глядящий на восток. В сторону восходящего солнца.
Уже второе солнце в этом страшном свертке, извлеченном со дна остывшей зыби.
Начало маршрута к таинственному кладу Стервятника следовало считать с низа карты. А ее итог – конечный пункт или врата ада, как знать, – значился в самом верху этого в высшей степени странного листа бумаги. Бумаги, которую не тронули ни земля с глиной, ни грунтовые воды, ни тление руки, которую она облекла собою как перчатка. Вот уж поистине перчатка смерти!
– Ты что‑то сказал? – деловито произнес Гордей, внимательно изучавший маршрут. Так что у кого другого, не знавшего ученого настолько хорошо как я, могли бы возникнуть вполне законные подозрения.
Но я был уверен: сгинь я завтра, не дай Бог, в каком‑нибудь разломе или гробанись на «трамплине», которые у Зоны нередко покруче олимпийской горы в Ванкувере, даже тогда Гордей десять раз поразмыслит, прежде чем пуститься на поиски сокровищ по чужой карте. А то, что карта, а значит, и маршрут пути к кладу Стервятника мой и только мой, мы с Гордеем обговорили еще в самом начале наших «полевых исследований».
Так что с этой стороны своего предприятия я спокоен.
Хуже обстояло дело с самим маршрутом. Точней, с его конечной точкой.

Я уже давно подметил паршивую, но стопроцентно закономерную особенность всего, что связано с печатным текстом, адресованным деловым людям вроде меня. О хорошем там всегда печатают охотно, обильно и самыми большими буквами.
Зато все паршивое и неприятное описывается там же крайне скупо и непременно мелким шрифтом. А иногда норовят и вовсе поместить в конце документа или даже на обороте, по нашей неистребимой российской привычке: ну, что, все хорошо? А теперь переверни страницу.
Сюрпри‑и‑з!
Но карта Стервятника была крайне редким, если не единственным на моей памяти исключением из этого прискорбного правила. Потому что Большая и Глубокая Задница здесь честно позиционировалась открытым текстом. В самом верху удивительной, поистине неуничтожимой бумаги крупными и заковыристыми буквами значилось:

АГРОПРОМ. СПЕЦОБЪЕКТ‑12

И чуть ниже, в аккуратных скобках мелким шрифтом: «(Звероферма № 3. Виварий)».
Хуже подземелий Агропрома мне сложно и выдумать, хотя фантазии мне обычно не занимать. Хорошо хоть, чуть‑чуть не дотянули до чертовой дюжины в нумерации основной локации.
Стало быть, смертельная пуля дала перелет, что уже полегче. Но посудите сами: разве что‑то может быть «полегче» в Агропроме? Только его мне еще и не хватало.
И что значит «Звероферма № 3»? То, что где‑то есть еще и № 2, и № 1?
Хм… В жизни ни про какие зверофермы там не слыхивал!
Так что если пуля чуток и промахнулась, у нее вполне может оказаться смещенный центр тяжести. И тогда этот разрывной «дум‑дум» под веселеньким названием «звероферма» еще не раз перепашет все мои радужные планы.
Тут я прервал поток своих умозаключений, оттого что явственно увидел на земле тень от собственных ушей.
Ослиных ушей, между прочим, и покрытых длинной шерстью, как у всех идиотов, навоображавших себе невесть что.
При чем здесь Агропром? Зачем мне беспокоиться об этой загадочной «звероферме № 3», спрашивается? Я что, собираюсь топать по этой карте прямо к кровососу в пасть или контролеру на рога? Да сто лет мне это не нужно!
Все, что мне необходимо, – поскорее и по возможности безопасно добраться до дома. А завтра устроить Главные Торги. Такого жирного лота, какой я собираюсь выставить на Аукцион Большой Удачи (которым мне всегда видится наш рынок артефактов), возможно, еще не видел наш сталкерский мир.
Ведь главная фишка карты Стервятника – полнейшая непредсказуемость результата для счастливо прошедших весь маршрут и сумевших не навернуться на его главных аттракционах! А я совсем не удивлюсь, если кое‑какие из них имеют рукотворное происхождение – о коварстве этого мерзкого старикашки до сих пор ходят в Зоне легенды. Равно как и о его жадности и прижимистости в сочетании с невероятной удачей. До поры до времени, разумеется.
Поэтому никто – никто в целом свете! – не может предсказать, что же именно таится в кладе Стервятника.
Может быть, там запрятан пресловутый Золотой Шар, способный, как говорят бывалые ходоки Зоны, исполнять любое твое желание. А может – еловая шишка. Знать наверняка о содержимом тайника старого хитреца будет лишь один – тот, кто вытянет счастливый билет и отыщет клад.
Но это знание, ребята, дорого стоит. Очень дорого.
А вот сколько именно – завтра покажет.

В эту минуту мне приятельски подмигнул ПДА. Я активировал экран и прочел свежую мессагу. На проводе был Комбат, и содержание его послания показалось мне в высшей степени странным.

«ЕСЛИ ТЫ ЕЩЕ НЕ ДОСТАЛ САМ ЗНАЕШЬ ЧТО, МОЖЕШЬ И НЕ ИСКАТЬ. ТОПАЙ СКОРЕЕ ДОМОЙ. ПОДРОБНОСТИ ПРИ ВСТРЕЧЕ».

Вот не люблю я, когда друзья в тебя не верят. Что значит – можешь не искать? А если я уже нашел все что надо?
Хоть бы поинтересовался, как у меня дела.
Ну, Комбат, ну, друг прекрасный! Я, конечно, понимал, что он не станет распространяться о моих делах на канале ПДА, открытом всем хакерским ветрам. Наш добрый Синоптик вовсе не оттого слывет сказочно богатым Крезом, что свято блюдет тайну приватной переписки своих клиентов. Но настолько не верить в успех моего безнадежного дела – это уж слишком.
Зачем тогда он мне комбез снарядил, спрашивается? Помог с амуницией, советов надавал? Последовательнее надо быть, Володя.
Я отлично понимал, что Комбат не имеет никакого представления о колдометре Гордея и даже не подозревает о его волшебных возможностях. А я в Гордея верил с самого начала. И хоть карту из зыби мы вытащили, похоже, не столько благодаря всяким там техническим ухищрениям типа восстановительной экстраполяции, а просто тупо зацепив край листа соединительным винтом телескопического шеста, – результат налицо! Не мытьем, так катаньем мы все‑таки добыли карту. А уж как все это получилось – дело десятое.
Победителей не судят.
Карта Стервятника у меня, и завтра покажет, кто из нас с Комбатом прав.
Только было немного обидно. А еще друг называется!

Ну ладно, сейчас не время для размышлизмов. Пакуемся – и айда домой.
Что я и объявил тотчас напарнику. Несусветная жажда наживы стучала мне в сердце.
– Надеюсь, за эту карту удастся выручить жирный куш, – сообщил я, плотоядно потирая руки.
Это была демонстрация главным образом для Гордея, поскольку ему заранее обещано двадцать пять процентов всей суммы. Небось уже волнуется, когда именно получит причитающуюся ему долю.
– Не боись, Гордей, я знаю в нашем околотке пару‑ тройку солидных коммерсантов, которые сочтут за честь приобрести столь ценные бумаги на недвижимость.
А ничего сказал, верно? Оптимизм нам сейчас обоим очень даже не помешает. Ну а остальное – дело техники плюс добрая толика удачи.
Но в лице своего напарника я почему‑то не разглядел и тени радости. Он просто стоял и тупо смотрел на меня. Как мне сейчас показалось, даже с каким‑то сочувствием. Он что, меня жалеет, бафли саталлар тигында?
Меня, владельца уникальной карты сокровищ легендарного Стервятника?
– Ты чего, дружище? Что ли мне не веришь?
– Слушай, Гоша. Дело вовсе не в этом, – замялся Гордей. – А тебя что… сам клад Стервятника уже совсем не интересует?
Я посмотрел на него с сожалением. А потом хотел бы глянуть и на самого себя с тем же чувством, да вот беда – зеркальца в зыби на такой случай не оказалось.
– Почему же? Интересует. Но я очень надеюсь, что заинтересует и других. Потому и несу карту, добрым людям предложить.
– А самому? – тихо сказал очкарик. – Самому попытать счастья не хочется?
Впрочем, какой он очкарик? Это я на его месте очкарик и ботаник, а Гордей – циклоп, славный труженик мозга и супергерой мира.
– Я бы с радостью, – ответил я, потуже затягивая пояс. – Но только моей квалификации для этого предприятия явно недостаточно. Чтобы в Агропроме шуровать, нужен сталкер уровня Комбата, а еще лучше – Тополя. И технически я не потяну.
– А я бы тебе помог, – пробормотал Гордей, похоже, и сам не слишком‑то веря собственным словам. – Вдруг там и вправду Золотой Шар?
В тот момент я стоял к нему спиной. А в следующее мгновение, вязкое как слипшаяся лапша, услышал какой‑то нештатный звук. Точно кто‑то сделал в мою сторону осторожный, маленький шажок.
Я вдруг ясно представил, как Гордей ястребом кидается на меня сзади. Затем как удав душит железным захватом тонких изящных рук. И в конечном итоге завладевает картой.
Ну а потом, естественно, хоронит меня с почестями в какой‑нибудь свеженькой зыби. Машет на прощание пузырям, которые я деловито пускаю изо рта, уходя на дно.
Хорошенькое дело!
А потом в зрительном зале торжествующе вспыхивает свет. Ярчайший ослепительный свет в конце туннеля – говорят, он впереди ждет каждого из нас в свой срок.
Финиталя комедия, господа!

А ведь не зря, не зря всезнающая статистика утверждает, что по меньшей мере сорок пять процентов погибших насильственной смертью когда‑то были, пусть и шапочно, знакомы с собственными убийцами. И на черта мне сдался этот Гордей, спрашивается? Поистине, чем меньше людей ты знаешь, тем меньше желающих отправить тебя на тот свет!
Я набрал полные легкие воздуху, мысленно досчитал до десяти, на каждый счет ожидая смертельного удара в сердце, медленно обернулся.
И тут же устыдился своих черных мыслей. Прямо не сходя с места!
Мой напарник, отвернувшись и будто специально подставив для удара незащищенную спину, демонтировал свою чудо‑установку. Аккуратно, даже нарочито тщательно сматывал разноцветные дрэды проводков нейрошлема. Складывал телескопический шест, который, как на грех, предательски заедало в последней трети его трубчатой конструкции.
Даже оторванную руку бедолаги Слона Гордей зачем‑то упаковал в переносной морозильник и сунул его поглубже, на самое дно одной из своих сумок‑баулов для аппаратуры.
И все это время он молчал.
Молчал, разумеется, и я.
А что говорить, когда нечего говорить?

В моей голове точно перебросили тумблер генератора «белого шума». Шумит в ушах, что твоя черноморская раковина‑рапан. Одна сплошная пустота – и на душе, и в мыслях.
Что говорить, когда нечего говорить?
Помню, как‑то мы с «Гов Ном» решили замесить один концептуальный альбомчик. И для записи демо‑проекта нам срочно понадобился трек с рабочим шумом людей в зрительном зале перед началом спектакля.
Огребли мы тогда с ним забот по полной. Бились с микрофонами, реверберацией, обработками. Излазили весь интернет в поисках подходящих студийных медиа‑файлов…
А потом пришел Жора, прежде работавший звукорежем в Качаловском театре драмы и всего остального. Поставил один микрофон, вывел ручку ревербератора повыше и велел всем, кто сидел в нашей репетиционной комнатушке – играл, пил пиво, просто тусовался, – полторы минуты вразнобой говорить одну и ту же фразу: «Что говорить, когда нечего говорить?»
В итоге вышел отличный шумовой трек, в котором самое взыскательное ухо не смогло бы отличить ни слога членораздельной речи.
Тогда я твердо уяснил: если тебе на самом деле давно уже нечего сказать, но ты все равно болтаешь по инерции – на выходе будет один только «белый шум». И ни грамма смысла.
Поэтому следующие два с половиною часа мы с Гордеем угрюмо молчали, как надутые сычи.
Я помог ему свернуть оставшуюся аппаратуру. Потом мы загрузили всю его технику в вертолет. И он добросил меня воздухом до Периметра.
Получилось очень даже быстро. Хотя и не слишком комфортно в салоне, набитом оборудованием для «полевых исследований» под завязку. Так что всю дорогу, покуда внизу не показались бетонные доты давешнего КПП, я просидел, согнувшись в три погибели и вжав голову в колени.
Зато присутствие во внутреннем кармане комбеза планшета с картой Стервятника заметно скрасило мне все превратности этого молчаливого полета.
Гордей лихо заломил вираж над бетонной площадкой, простреливаемой насквозь двумя крупнокалиберными пулеметами из двух бетонных капониров. И высадил меня за полметра до земли. Даже не коснувшись лыжами твердой опоры.
А потом улетел.
По‑английски, не попрощавшись.

«Вот и все», – думалось мне в ту минуту, когда я смотрел вслед улетавшему вертолету.
Зона лежала передо мной, чернея живым дерьмом Болот, среди которых лишь кое‑где серели проплешины твердой земли. И вид ее почему‑то здорово отрезвил меня, хоть уже вторые сутки в моем пересохшем рту не побывало ни капли спиртного. Выражаясь пафосно, чему всякий выход из Зоны живым и невредимым очень даже способствует – так это проявлению оптики души.
Как там сказано у классиков? Голым я пришел нынче на эту землю. Но зато вернулся оттуда обутым по полной.
На душе было как в мертвецкой – чисто, холодно и тошнотворно. Злополучная карта, из‑за которой я сегодня лишился человека, способного стать мне другом, была плотно упакована в двойной полиэтилен и загнана в толстый пластик непромокаемого планшета. Она почему‑то совсем не грела мне душу, зато отчаянно болел бок, который я умудрился простудить за один день, проведенный в Болотах.
Предприятие удалось, экспедиция завершилась успешно, и вполне можно было расслабиться хотя бы на предстоящую ночь.
Я не стал дожидаться дежурной машины, на которой меня обещали подбросить до дома согласно все еще действующему мандату от Гордея.
Выбрался я из проходной, подхватил на плечо огромный «Ермак», куда упаковал все свое оружие, медикаменты и болотную амуницию, и тяжело зашагал по бетонному полотну. Не скажу, что с легким сердцем… Впрочем, это, как вы понимаете, уже лирика.
Накрапывал дождь, но я его даже не слышал. В моих ушах по‑прежнему гудел далекий мотор гордеевского геликоптера, уходившего на бреющем туда, где его ждал загадочный и парадоксальный «Янтарь».
А меня, надеюсь, ждали слава и деньги.
И проклятый Стерх, чтоб он поскорей развоплотился, темный дьявол.

Глава 10. Мои акции стремительно падают

What we 're dealing with here
Is a total lack of respect for the law.
«Their Law», Prodigy

Один мой знакомый японец – однажды довелось поиграть на банкете у туристов, приехавших на подпольную экскурсию в Зону аж из Страны восходящего солнца – открыл мне секрет того, о чем я и прежде подспудно догадывался. Но сказано это было абсолютно по‑японски – кратко, емко и со вкусом.
– Давным‑давно в средневековой Японии мудрецы выделяли три основных стадии алкоголизма, – сказал мне Тошима, любовно поглаживая клавиши родной «Ямахи». – Первая стадия – когда человек пьет вино. Вторая – вино начинает само пить человека. А третья – это когда вино пьет уже только вино. Человека больше нет.
Эту нехитрую истину напомнил мне Комбат, когда поутру заглянул в мою избушку.
Надо думать, он застал меня в горизонтальном положении, беспробудно спящим и видящим исключительно мрачные, мертвенные сны. В них темные сталкеры во главе с проклятым Стерхом волокли меня за руки и ноги во мрак преисподней. Там меня, очевидно, ждали ровно девятнадцать тысяч изощреннейших пыток и мучений – как раз по одной за каждый бакс из карточного долга чести, который я так и не сумел вернуть Стерху через какие‑то там окаянные тысячи его дурацких секунд.
А было от чего впасть в тоску, уныние и запой.
Едва только я, радостный, с крыльями на ногах, выскочил из Зоны как пробка, то еле успел дождаться утра. Пора было продавать карту, а для этого мне был необходим крупный и жирный клиент.
И тут меня поджидало одно из глубочайших разочарований в жизни. Это был провал, это был облом, это была катастрофа!
– Ты, друг Трубач, тянешь «пустышку», – дружно заявили мне все возможные клиенты, включая Любомира. Сей достославный бармен не только наотрез отказался приобретать у меня величайшую карту грандиознейшего клада всех времен и народов, но и дружески отсоветовал соваться с нею к Хуаресу.
– Ты, Трубач, конечно, диджей в законе, и Хуарес тебя уважает, – проворчал этот вечный протиратель бокалов, этот коктейльный Мойдодыр из «Лейки». – Но ты никому в Зоне не докажешь, что эта твоя…
Он подумал, тщательно подбирая слова к моему свитку, предусмотрительно запрятанному в тайнике подле моей избушки, о котором знали только я и Комбат. Ну еще, наверное, Леська – в этих женщинах никогда ни в чем нельзя быть уверенным до конца.
– Что она подлинная, – закончил наконец фразу Любомир, так и не подобрав подходящего слова к моему сокровищу. – А Хуарес очень не любит, когда ему подсовывают фуфло. Очень не любит, Трубач. И я бы на твоем месте не рисковал. Тем более что тебе и рисковать‑то, по‑моему, нечем.
И он вновь уткнулся протирать свои бокалы – с таким тщанием, что они отчаянно завизжали в его сильных и ловких руках. А я заткнул уши и пошел как Мороз‑Воевода – дозором обходить места своего влияния и область жизненных интересов.
В скором времени – всего‑то за пару часов! – сбылись мои самые худшие предположения. Оказывается, все хоть что‑то, да знали о Слоне и его неудачной экспедиции «куда‑то там и черт знает за чем». Зато никто в Зоне и слыхом не слыхивал ни про какой экстраполятор. Да и Гордей, признаться, не пользовался в кругу моих соседей‑сталкеров какой‑то особенной известностью.
После этого можно было уже не трудиться пересказывать скупщикам хабара мою интригующую историю. Уже с первых слов о карте и открываемых ею сияющих перспективах все купцы дружно посылали меня лесом.
Сказать, что уже к вечеру я был в отчаянии, – это просто промолчать. Я погряз в ужасе, я впал в кому, я стал подумывать о профессии адвоката – живут же люди, устраиваются как‑то в жизни!
Теперь можно было смело напиваться – все равно последние гроши меня уже не спасут. Но оставалась одна‑единственная, хоть и шаткая надежда. И я поплелся к Аспиду.
Как я уже рассказывал, говорить с Аспидом – это все равно что обсуждать свои делишки с самим Баем. Аспид – это его фильтр, его санитарный кордон и первый рубеж обороны.
Аспида найти нетрудно. У него есть прямо‑таки сверхъестественная черта: когда ты в нем нуждаешься, он сам тебя находит. И не успел я кинуть ему на ПДА записочку насчет встречи, как он уже открывал двери «Лейки». Туда я окончательно перебрался ввечеру, благо работы сегодня не было, а напитки у Любомира что надо. Как‑никак лучший джин в Зоне и окрестностях!
И из всех стен бара давно уже вырваны все уши. Во всяком случае, Любомир мне в этом клялся и божился на всех языках его бывшей Югославии.
Мы опрокинули по стаканчику – с учетом того, что Аспид предпочитает на работе пить только кофе, а на работе он все двадцать четыре часа в сутки. И я поведал ему о своих неприятностях, с замиранием сердца надеясь, что на мою карту наконец‑то хоть раз за сегодня клюнет большая рыба.
Так, мол, и так, ваш любимый диджей Гоша‑Трубач нынче впал в отчаяние. Он вложил так много сил в розыск, добычу карты и оплату технического персонала плюс дефицитное оборудование. А толку – кот наплакал. И темные сталкеры не сегодня завтра уже потребуют вернуть весь покерный должок!
История моих взаимоотношений с Аспидом – вообще отдельная песня. Наши переговоры были всегда деловыми и конкретными. И вдруг этот верный подручный старого Бая, в предъюбилейный день, когда он как всегда, от имени шефа, договаривался со мной насчет их банкета и гонорара, впервые в жизни меня удивил.
– Есть такая индейская пословица, – доверительно сказал он после того, как добился существенной скидки на мое вознаграждение. А по сути – взял за горло, пригрозив, что шеф наймет из‑за кордона, деликатно выражаясь, молодых специалистов – мол, те ему отработают за бесценок. Я не был уверен, что эта инициатива исходит не напрямую от шефа, а ссориться с Баем мне не хотелось из‑за боязни потерять все. И пришлось согласиться.
– Там краснокожие вань‑чу‑чуны говорят, что прошлое – это всего лишь пепел, а будущее – густой и темный лес… А знаешь ли ты, Трубкин, что значит по‑индейски «настоящее»?
– Я не Трубкин, а Гоша. В крайнем случае Трубач. Для своих.
На последнее слово я нажал намеренно.
Играть в угадайку с этим отморозком совсем не хотелось, но я слушал Аспида с болезненным интересом. Прежде мы с первым телохранителем Бая перекидывались в лучшем случае парой дежурных фраз по делу. А тут он вдруг разоткровенничался. К чему бы это, спрашивается?
– Настоящее, то, что сейчас, – это огонь, – изрек Аспид. – И самое главное, Трубкин, – чтоб это настоящее не сожгло тебя дотла. Из‑за того, что ты не помнишь о пепле и не думаешь о лесе. Что скажешь?
– Не Трубкин. Трубач, – повторил я, нагло глядя прямо в бесцветные, по‑змеиному холодные глаза Аспида. – А Трубач всегда в законе. Не помнишь, что Бай говорил?
В свое время Бай, расчувствовавшись моим проникновенным исполнением вечнозеленого здешнего хита «Голуби летят над нашей Зоной», объявил для всех сталкеров, «кто его знает и не только», что берет меня под свою опеку. Вроде того, что поставил «в закон».
В Зоне нет законов, обязательных к всеобщему исполнению, тут не колония, не федеральная тюрьма и даже не заповедник Аскания‑Нова. Тут заповедник монстров и всяких тварей, при одном виде которых обычный, земной человек, далекий от проблем аномалий ЧАЭС, схватится за сердце. Но с легкой руки Бая – а на самом деле она у него ох какая тяжелая! – и пошла гулять по всем барам Периметра и окрестностей присказка:
– Трубач в законе повсюду в Зоне!
Так и приросло. А я не возражаю, оно мне на руку.

Когда‑то у меня были серьезные проблемы с самооценкой.
Сталкер из меня хоть и получился, но очень и очень средний. Посредственность, а не сталкер, честно скажу. Потому как с детства не люблю стрелять по живым мишеням после того, как из ручного самопала застрелил крысу крохотным капсюлем.
Я прекрасно понимал, что крыса зверь вредный, а тут, в Зоне, еще и опасный. А уж хитрый и наглый – хуже некуда. Но мне частенько мерещились, как тускнеют ее красные глазки, как исчезает из них жизнь. И с тех пор истребление – не моя национальная забава, это уж точно.
Вдобавок я никак не мог избавиться от карточной зависимости – как увижу колоду или игральный стол, аж руки начинали трястись. Через что и огреб кучу проблем, причем не только финансового свойства.
Тогда Комбат, который едва ли не с первых дней нашего с ним знакомства взял надо мной своеобразное шефство – и чего ради, спрашивается? – свел меня с одним дедом, который изредка наезжает в Зону по своим дедовским делам. У деда имеется спецпропуск из «Янтаря», где он числится каким‑то супер‑пупер‑ консультантом. Но не столько для ученых, сколько для военсталкеров вроде Тополя и других, которые в Зону ходят по службе, а не за хабаром, как наш брат‑ходок.
Деда звать Кузьмичом – самое типичное дедовское имечко, а вот профессия у него такая, что я прежде слыхом не слыхивал. Он – военный психолог, в прошлом готовил наших военных советников для Гаваны, Дамаска, Анголы, Замбии и прочей Африки. Личный друг Рауля Кастро, а это фрукт еще тот, человек‑кремень, покруче Фиделя будет.
Кузьмич знает много разных правил на все случаи жизни. И из его слов я много чего узнал нового для себя. Кое‑что понял заново, кое‑что зарубил себе на носу, а одно правило усвоил навсегда. Оно – про дистанцию.
Дистанция эта хитрая, и в разных странах у разных людей она различная. У скандинавов, к примеру, всяких там шведов и финнов, она составляет железно один метр и двадцать сантиметров. Протяни перед собой руку – руки не хватит, это уж точно.
У англичан, будь пред тобою хоть королева, хоть сэр Пол Маккартни, хоть бармен из ливерпульского портового кабачка, это расстояние – четко один метр. Можно мерку снимать для портного по этой дистанции.
А вот у макаронников она всего ничего – сорок или даже тридцать сантиметров.
И это уже, ребята, опасно, потому что я говорю сейчас о расстоянии общения между людьми.
Лично мне этот ликбез очень даже пригодился. По тому, на каком расстоянии от меня держится клиент, когда заказывает песню, я могу с точностью до двухсот километров уловить место его рождения. А значит, и степень щедрости. Человек может быть татарином или чувашем, а скуп будет, как последний итальянец. Только в лицо тебе горазд орать да слюнями брызгать!
Зато большинство моих клиентов – скупщиков хабара по своей натуре типичные британцы. В особен ности Бай. Это вообще аристократ. Он от людей всегда за километр держится – во всяком случае, от таких простых смертных, как я. И поэтому со мною все вопросы решает Аспид.
Почему я вдруг вспомнил сейчас Кузьмича, метраж и английскую королеву? Да потому что Аспид всегда у тебя чуть ли не в печенках сидит, какую бы ты от него дистанцию ни устанавливал. Он сам определяет дистанцию разговора и потому всегда сидит у меня в печенках.

Я, конечно, мог бы и Леську подключить, чтобы она прошуршала с папашей насчет покупки карты Слона. Бай дочурке не откажет, это уж сто десять процентов с верхом. Но вы не знаете Бая, а тем более Аспида. Бай дочку выслушает, покивает‑успокоит, шлепнет по‑отечески ее круглый пухлый задок, пряника даст с собой на прощание. Может, даже за карту денег мне передаст.
Но зато потом он мне такой «передаст» устроит! Причем не сам, а руками верного Аспида. А с этим упырем любая дистанция тут же превращается в чистый нуль, и вот он тебе уже дышит в лицо, вынимает душу. Да я лучше с кровососом поцелуюсь. Взасос, во все его присоски!
А от Аспида и его костяного носяры лишний раз буду держаться подальше.
Но теперь случай был особенный. Аспид остался моим единственным мостиком к Баю. А Бай – последняя и реальная надежда, что карту Стервятника у меня хоть кто‑нибудь все‑таки купит.
Аспид выслушал меня очень внимательно. Он вообще редко перебивает собеседника. Но после говорит только сам, если не хочет уточнить тип хабара или сторговать цену. И слово Аспида, как правило, всегда остается последним. Потому что это слово Бая.
– Карта при тебе? – первым делом спросил он.
Костлявая физиономия Аспида всегда непроницаема, ни один мускул не дрогнет. Какой бы вопрос он ни обсуждал.
Поговаривают, что в прошлом Аспид хаживал в Зону и был весьма удачливым сталкером. Но с некоторых пор он туда если и ходил, то всегда в одиночку. А в одиночку наш брат туда не ходит – есть такие места и такие обитатели, что одному там просто не сладить. Как всем известное «правило трех стволов», когда имеешь дело со стаей слепых псов. Они перед последним прыжком разворачиваются в линию, а не вереницу, как это принято у волков и других псовых. Так что успеешь уложить только одного‑двух. Либо в центре, либо с одного фланга – а на другой уже элементарно амплитуды не хватит. И времени, конечно.
– Нет, – сухо ответил я.
В переговорах с типами вроде Аспида краткость – подлинная сестра таланта. Пусть думает, что она лежит у меня в надежном сейфе швейцарского банка под защитой всей гребаной европейской демократии.
– Но по желанию покупателя я могу доставить ее за шесть часов.
Вообще‑то я мог бы принести ее Аспиду и через полчасика, да еще успеть при этом выхлебать кружечку пивка у Любомира. Но надо же и понт держать, ребята!
Понимал это и Аспид. Уже по его снулым рыбьим глазам я отчетливо видел: тухлый номер. Для него карта Стервятника – никчемная пустышка, плод досужих фантазий покойника Слона. Как и для четверых моих потенциальных клиентов до того – солидных, между прочим, скупщиков хабара.
Но что‑то его удерживало. У меня вдруг впервые за всю историю знакомства с Аспидом шевельнулось в душе смутное подозрение. А не обделывает ли он какие‑то свои, темные делишки за спиною шефа? Бай может и не подозревать об истинной ценности карты Стервятника. А его подручный змей наоборот – знает о ней что‑то такое, что заставляет его сейчас сидеть напротив меня и пялиться своими круглыми зенками в мою переносицу. Так что даже нос зачесался, ей‑богу.
– Можешь не приносить, – наконец изрек он – И чем скорее ты выкинешь свою никчемную бумажку куда‑нибудь на помойку, тем лучше, Трубкин. Ты уже и так много болтаешь языком. Смущаешь народ дурацкими байками Слона. Ворошишь почем зря чужой муравейник. Не надо, Трубкин. Пустое. Это мой тебе совет, не Бая. И ты о нем подумай. Уразумел?
– Ага, – кивнул я. – Уразумел. Но я не Трубкин, а Трубач. И знаешь, что я сделаю с картой?
Я привстал за столом и, быть может, впервые за всю нашу беседу заглянул в его холодные глаза мертвяка.
– Я не стану выбрасывать карту Слона. А то сейчас такие ветра вокруг Зоны гуляют, того и гляди подхватят и унесут. Я ее сожгу. Дотла.
В этот миг я готов был поклясться, что рыбьи глаза Баева подручного вылезли из орбит, аккуратно снялись с носа и медленно поплыли ко мне. Ну и черт с ним.
– Думаю, так будет даже лучше для всех, – подытоживая разговор, констатировал Аспид.
Он поднялся из‑за стола. И вновь глянул на меня – быстро, точно уколол тонкой ледяной иглой, острие которой вмиг достигло моего сердца.
«Но не для тебя. Не для тебя, Трубач, так и знай», – прочел я в них то, что и так понимал со всей отчетливостью. С этой минуты никто не поставил бы на мою жизнь и цента даже при ставке «один против четырех». А это – очень высокая ставка, ребята.

Теперь оставалось единственное, что мне еще было по плечу. Это я обдумал еще по дороге на встречу с Аспидом.
Отныне жребий был брошен, Рубикон перейден. И над моею башкой повис обоюдоострый меч. Меч по имени Аспид. Сам не зная почему, я, кажется, приобрел только что самого хитрого, коварного и могущественного врага, которого только мог себе представить в самых красочных кошмарах.
Итак, ваш покорный слуга Гоша Трубач с завтрашнего дня перестает быть беззаботным лабухом‑диджеем. Теперь ему предстоит в кратчайшие сроки освежить и подточить все свои прежние сталкерские навыки, самостоятельно отправиться в Зону и добыть в подземельях Агропрома клад Стервятника.
Только и всего!
Благо у меня в активе – карта старого грифа.
Думать о пассиве пока не хотелось. Иначе пришлось бы слишком долго размышлять – вместительная походная торба моего пассивчика покуда набита под завязку.
И я решил немного прогуляться, дабы освежить гудящую голову перед сном. А заодно и заглянуть к Комбату. Нужно было тщательно обговорить с ним как человеком неизмеримо более опытным в деле сталкерских рейдов детали моего предстоящего великого похода.
Как знать, может быть, он и станет Главным Приключением всей моей серой и будничной жизни.
А возможно, Главным и – Последним.
Но выбора уже не оставалось.
Теперь мне понадобятся в большом количестве боеприпасы и гаджеты, а также приличный арсенал огнестрельного оружия заодно с парой‑тройкой доступных, но эффективных артефактов. И, конечно, полевая аптечка военсталкера. Трудно придумать более надежного и безотказного помощника в Зоне, нежели этот универсальный набор спасения жизни.
Жить мне хотелось, и желательно как можно дольше. А это значит, что в самом обозримом будущем мне, скорее всего, предстоит встреча с крутым парнем Костей Уткиным по прозвищу Тополь. Именно через Тополя его закадычный дружок Комбат достает разные сокровища. А они мне ох как понадобятся уже послезавтра.
Время неумолимо бежало. Срок, данный мне Стерхом, таял как мелкий и юркий песок в верхней амполете песочных часов. И как это часто бывает по закону подлости, который в Зоне исполняется на двести процентов гарантированно, бунгало Комбата оказалось пустым.
Где он шляется, коль скоро в «Лейке» его нет, гадать не хотелось. Небось завалился к своей подружке, этой его Марише из Луцка. Или Ирише из чудного белорусского городка Барановичи?
Я махнул рукою.
Хорошо еще, что после обеда предусмотрительно забрал у Комбата карту, которую он взялся скопировать на всякий пожарный случай. Заветный лист пожелтевшей бумаги, которую никто из наших местных олухов так и не сумел оценить по достоинству, был спрятан в надежном месте моей избушки. Там карту Стервятника не найти и самому Шерлоку Холмсу. А тот был известный дока по части обысков и большой любитель нарушить закон – хлебом не корми, только дай в руки фомку или отмычку.
Была и еще одна причина, по которой мне хотелось посоветоваться с Володей. Каким бы отчаянным ни казалось мое нынешнее положение, какой бы безвыходной ни выглядела ситуация с карточным долгом, в глубине души я отлично понимал, что в одиночку мне до Агропрома не дойти.
А уж где там эта гипотетическая «Звероферма № 3», где все эти виварии и технические кухни, мне было известно с гулькин нос. Примерно столько же, сколько самому распоследнему сталкеру Жмыху, что десятый год бомжует в старом сарае автомастерских и бегает у других на посылках, известно о теории управления.
Ситуация складывалась так, что я настоятельно нуждался в компаньоне. И по возможности – двух.
Во‑первых, в Зоне с компаньонами и приятнее, и веселей, когда часами топаешь по зараженной местности. И гораздо безопасней. Как говорится, один детектор аномалий лучше, а три – чаще!
Кроме того, я люблю хотя бы изредка перекинуться словом с живой душой. Проще говоря, почесать языком на привале. А иначе в Зоне чокнешься так быстро, что и не заметишь.
Нет, ребята, напарники в таком предприятии, как мое, нужны как воздух.
Другое дело, что предприятие это сугубо коммерческое. И значит, нужно бы соблюсти конспирацию – но уже в принципе невозможно после того, как я раструбил на всю Зону, что у меня в кармане имеется карта Стервятника.
В тот судьбоносный момент я вдруг почувствовал, что мне срочно, до зарезу необходимо подержать в руках эту карту. Даже не обязательно разворачивать старый свиток – просто подержать. Или, вернее, подержаться за нее.
Так утопающий хватается за соломинку, которую ему любезно протягивает ангел‑спаситель.
Или дьявол‑искуситель. Чего ждать от Стервятника и его цацек, я уже давно наслышан, в Зоне об этом говорили лишь шепотом.
Но выбора у меня не было. На карту отныне поставлено все царство‑государство моей непутевой жизни. И еше полконя в придачу.

Глава 11. Ночная гостья и блудный очкарик

I'm gonna be a rock and roll star,
Gotta groove from night to day,
Gotta blow my crummy job,
Gonna blow my blues away.
«It's Electric», Metallica

Слава Хозяевам Зоны, карта была на месте. Хотя, собственно, где ей еще быть, как не в…
Э, нет, ребята. О местонахождении своего тайника я лучше пока благоразумно умолчу. Во многом знании много печали. И смерти тож.
Я не стал раскрывать заветный планшет, лишь слегка помял его в пальцах, для тактильных ощущений, и вновь упрятал подальше от греха. С тех пор, как я заполучил в свои руки карту Стервятника, мне неоднократно мерещились разнообразные кошмарики и приходили в голову самые идиотские предположения.
Например, сегодня к обеду я был уже почти уверен, что, если карту долго держать открытой, часть значков и буковок из нее немедленно улетучится. Улетит к чертям псевдособачьим, и те, с рогами, разумеется, тут же выроют весь клад Стервятника из подземелий Агропрома и завладеют им, узурпаторы несчастные…
Лучшее лекарство от морщин, если верить поздне‑классическому русскому поэту Виктору Цою, – маленькая и желательно победоносная война. А наиболее оптимальное средство от душевного непокоя – съесть чего‑нибудь.
Или как минимум закусить.
С некоторых пор я завел себе за правило непременно держать в буфете бутылочку дагестанского коньячка производства славного города Кизляр. А за неимением таковой – прикопать в домашнем холодильнике фляжку московского джина «Манхэттен». Таким образом я патриотично стараюсь поддерживать отечественного производителя, а заодно и свои расшатанные нервы.
К тому же, чтобы адекватно закусывать коньяк, желателен как минимум лимон. А джин отлично пьется и так, глядя в окно, за которым тебе сегодня не нужно тащить аппаратуру в «Лейку», расставляться там в 'узком закутке импровизированной сцены и орать под «Ямаху» надоевших хуже горькой редьки Михаила Круга или тезку, Гошу Саруханова. Между прочим, самый исполняемый «канпазитор» на всем постсоветском пространстве уже долгие годы.
Сегодня обойдемся без пластмассовой музыки, ребята, потому что я взял у Любомира двухнедельный отпуск за свой счет. А больше мне отпуска может и не понадобиться.
Я глотнул джина, чтобы запить горькую мыслишку о тщете всего сущего. Можжевеловый напиток шотландских богов приятно согрел нутро, пробежал по жилкам, заструился на сердце. И тогда я достал ПДА для оперативности и набрал короткий текст покаянного послания. Потом отправил его, снова приложился к фляжке и стал терпеливо ждать.
Спустя пять глотков терпеливого ожидания ПДА ожил. Замурчал и выдавил на экранчике текст ответной инфы. Она была короткой, эта записочка Гордея, и исполнена почти библейского содержания;

ПОШЕЛ САМ ЗНАЕШЬ КУДА.
С БОГОМ, ДРУЖИЩЕ!

Ну, адрес пункта назначения я сообразил сразу. Но не уверен, что боженька при всей своей толерантности и терпимости к ученым мужам – что меня всегда в нем удивляло! – пожелал бы лично сопроводить меня в это малопривлекательное местечко.
Вот богохульник этот очкарик! Лизать ему на том свете раскаленные аноды с катодами! Будет ему, промокашке, адский электролиз!
– Как же я устал. Кто бы только знал, как я забодался с этой Зоной и всеми ее гадами и аспидами, пропади они пропадом, – прошептал я и потянулся за бутылкой.
Теперь горячительное совсем не вызывало у меня отторжения. Лишь острое чувство тепла и одиночества, помноженное на можжевеловую грусть, от чего понемногу теплело на сердце и незаметно уходили ненужные воспоминания о «каруселях», мертвяках, картах и трупах. Тягостные мысли таяли, все минувшее казалось дурацкой суетой.
Пусть меня ждет Стерх, пусть хоть все темные сталкеры явятся ко мне требовать должок. Но сегодня эта ночь моя. И я ее никому не отдам.
Да‑да, все верно, лениво думал я, вяло потягивая джин. Ты всю жизнь развлекаешь других, и никому в голову не приходит позаботиться о тебе самом. Поистине, тяжела и неказиста жизнь российского артиста.
И я все время забываю, с кем имею дело тут, в Зоне. А разве можно когда‑нибудь в полной мере привыкнуть к обществу, например, темного сталкера?
Странно, но мне уже вовсе не хотелось спать.
Тьма в избушке заметно сгустилась. Я крепко зажмурился, потер веки, бешено вращая глазными яблоками, но они упорно не хотели привыкать к темноте, зрение не желало восстанавливаться. И это при том, что мне отчетливо виделись сейчас мерцающие звезды над головой. Бред какой‑то.
Чтобы успокоиться, я вдругорядь глотнул из фляжки. И тут же услышал, как дверь моего дома тихо отворяется. Затем почувствовал легкое движение. Словно тень неслышно прошла рядом, неразличимая во тьме, но явственно живая.
Мне показалось, что я слышу мерные приливы дыхания, и даже почувствовал, как в моей комнатушке изменился объем пустоты. Но странное дело, у меня вовсе не было ощущения, что благодаря невидимому гостю пространство уменьшилось!
Я замер, пораженный внезапной догадкой. Для всякого нормального человека, пусть даже и в Зоне, если только ты не бесчувственный сухарь и не последняя скотина, есть только одно существо, в присутствии которого вокруг тебя расширяется пространство.
Существо противоположного пола.
Женщина.
К тому же, судя по тону дыхания, совсем молодая.
Она приблизилась, опустилась на колени, легко скользнула ко мне в постель. Затем тихо опустилась рядом и несколько мгновений спустя, через десяток таинственных и холодных секунд, змеей прильнула ко мне. Легкая ладонь осторожно коснулась моей щеки. Провела по скуле, обозначила абрис. Потом женщина вздохнула и вытянулась вдоль моего тела.
– Это ты, дорогая?
Конечно, я подумал, что это Леська решила устроить мне ночной сюрприз. Не иначе прознала, что я вернулся из Зоны, и вот теперь решила поиграться в свои любимые ролевые эротические игры. На нее иногда такое находит, что хоть всех святых выноси из моей безбожной берлоги банкетного лабуха.
Надеюсь только, сегодня я уже не добрый сантехник Клаус в синем клетчатом комбинезоне со смесителем, ихлибе дих?
– Ну, Леська, ну, игрунья, – усмехнулся я. – Ладно, чего там. Твой раб Гошка смиренно ожидает тебя на ложе любви и страсти, моя дражайшая госпожа.
Чем большую и несусветную глупость ты талдычишь в таких случаях, тем ролевее игра.
Сейчас она вполне могла и не таиться: в комнате с задернутыми шторами стояла такая тьма, что видны были лишь контуры наших тел, больше похожих на тени. Невозможно было различить не только черты лица моей ночной гостьи, но даже пальчики на длинной и узкой кисти. Но только у моей Леськи такие теплые руки и столь же холодные пятки!
Я еле удержался, чтобы не прыснуть от этого тонкого жизненного наблюдения. Девушка почувствовала, провела ладошкой по моим губам, шутливо шлепнула кончиками пальцев.
Я ухватил ее за руку и… похолодел.
На безымянном пальчике моей подруги не было колечка. Да‑да, того самого – золотой ободок с рубиновой капелькой крови, шариком «маминых бус» необычайно насыщенного рубинового цвета.
Леська никогда не расставалась с этим колечком. Во всяком случае, при мне – ни днем, ни ночью. И иногда легонько царапала им в самых чувствительных местах. А на мое возмущенное шипение лишь беззвучно смеялась, вздрагивая большой мягкой грудью, предварительно уперевшись ею мне в спину. Ну, какой мужик на моем месте долго бы стал злиться из‑за малюсенькой царапинки на… на…
– Ты кто? – шепнул я. Вроде как с ужасом, благо сердце у меня сейчас екнуло и бешено забилось, точно у пойманного воробья. А получилось буднично и странно – точно моя подруга выбежала знойным вечером на минутку за холодным пивом. И вот теперь вернулась, торопливо шмыгнула в постель, прижалась ко мне чутким заячьим телом, а я… я…
– Ты кто??
Она не ответила. Но зато обняла меня одной рукой и с настойчивой нежной силой повернула к себе. Так что я разом почувствовал всю ее восхитительную длину, прохладу кожи, слегка влажной, словно девушка недавно купалась.
«Погодка‑то не для купания, – напомнил я себе, одновременно закидывая руку – а куда ее еще девать? – и обнимая ее напряженную, нервную спину. – И местечко тоже – тут вам не минеральные воды, а сплошной гадючник кровососов со снорками вперемежку».
– Ты кто?
– Скор‑ро узнаешь… – прошептала она, по‑кошачьи выгибая спину. – Повернись.
Ага, кое‑что у нас уже есть, отметил я, имея в виду голос. Ну и еще много чего на ощупь. В голосах я разбираюсь гораздо лучше, чем в женских перышках и ролевых играх. И хотя наивные мужчины свято полагают, что голос у женщины якобы не меняется на протяжении долгих лет, я, как мне показалось, смог бы сейчас более‑менее точно определить возраст своей таинственной ночной гостьи. Между двадцатью и тридцатью. Скорее, двадцать шесть‑семь.
Что еще? Не местная, судя по жестким гласным и короткой шипящей. Откуда‑то с запада.

Ладно, должна же она еще хоть что‑то сказать! А сделать?
И чтобы не лежать просто так, как чурбан неотесанный, я протянул свободную руку и осторожно погладил ее бедро. Ну, бедро как бедро – не крутое и не широкое, как у Леськи, зато…
Усилием воли я попытался резко затормозить ход своих мыслей. А вдруг она – порождение Зоны. Надо бы лучше пока вернуться в русло слов, а не телодвижений.
Получилось, но не слишком удачно. И к тому же ненадолго.
– Я искала, – после короткого молчания ответила она. – Искала тебя.
Все‑таки идиотская у меня работа, ребята. Чуть что – сразу включается ассоциативный ряд, цитатки всякие, аналоги музыкальных тем. Вот и теперь в башке скрипнул невидимый маховик, и старая заезженная пластинка против моей воли поплыла и затянула, фальшиво и надтреснуто. Точно девяностолетняя старуха Земфира в кошмарном сне подростка из киевской спецшколы: «Я искала тебя, искала тебя, искала тебя…»
Я едва не застонал от досады.
«Ну что ты за тип!» – мысленно ругнул я себя, осваивая левой рукой все новые и новые территории женского тела, доверчиво прижавшегося ко мне. Изучая особенности рельефа. Отмечая про себя его достоинства и не видя во тьме недостатков. Поскольку изъяны в рельефе женского тела чаще всего, ребята, оказываются еще большими достоинствами, уж коли речь идет о природе эротических переживаний.
В конце концов, есть в нашей жизни пропасти, куда проваливаться – одно удовольствие.
Ага. Ну, коль скоро она заговорила, можно, наверное, получить и другие ответы. И если…
– Ты плачешь, – прошептала она.
Тут я аж вздрогнул. И от удивления, кажется, разинул рот.
– Я слышу тебя там. Внутри, – пояснила она. – Мне кажется, ты там плачешь. Тебя кто‑то обидел… – медленно произнесла она. И уронила мне на грудь мягкие как лен, шелковистые волосы.
– Зачем ты искала меня? Мы… знакомы?
Она молчала, только плотнее прижалась к моему плечу. Словно начиная замерзать.
– Что ты тут делаешь?
Лишь в последнюю секунду я понял всю глупость и неуместность своего вопроса. Девушка хихикнула и внезапно с упрямой и нежной властностью положила руку на мои губы.
– Тссс… молчи. Так надо.
Потом она провела ладонью по моей шеке, шутливо дернула за мочку уха и печально, с какой‑то покорной обреченностью вздохнула.
– Мне нужно то, что есть у тебя. Тебя.
– Чего? – тупо переспросил я, желая сейчас только одного – чтобы она никуда не исчезла, не испарилась и не растаяла внезапно прямо здесь, в моих объятиях.
Девушка перевернулась на спину. Вытянулась рядом, так что я уже немножко видел очертания ее губ. Чуть припухлые и, наверное, по‑детски розовые. Во всяком случае, я бы ничего не имел против.
Где‑то зашумел, прогудел ночной ветер. Теперь я уже различал ее мягкий профиль и видел, как на виске порою оживала и начинала трепетать от моего дыхания легкая, кажется, светлая прядка. Я протянул руку погладить ее волосы и вдруг отдернул, убоялся этого движения. Слишком велика была опасность сломать, разрушить установившуюся между нами хрупкую границу доверия и тепла.
Тогда она сама обняла меня и стала медленно прижимать к себе. Словно желая вобрать в себя, поглотить и оставить там, внутри, огромным ребенком; еще испуганным, еще не рожденным, но уже прочувствованным по‑женски глубоко, утробно, счастливо.

– Ты опять плач‑чешь? – шепнула она. – Я снова слышу внутри тебя это. Словно волны бьются меж берегов. Ты должен избавиться от эт‑того. Выпусти из себя свою боль. Отдай ее мне. Не бойся…
– Нет, – ответил я. – Мне уже не больно. Наоборот, так тепло…
Вся боль, вся тоска, обида и разочарование, что копились во мне последние двое суток, понемногу уходили из сердца капля за каплей. Моя ночная гостья уже вполне освоилась и оказалась шаловливой и ласковой одновременно, упругой и вместе с тем потрясающе чуткой и податливой. Она то тянула меня к себе, то игриво отталкивала, а то вдруг замирала, вытягиваясь во всю длину стройных ног. Так что я, невольно поддерживая эту восхитительную игру, тоже застывал, боясь дотронуться до нее. Страшась услышать, что вот сейчас она зазвенит как струна. И оборвется.
Потом я вошел в нее, даже толком не понимая, что делаю и сам ли я хозяин своего тела, настолько все случилось легко и естественно.
Любовь к женщине – это всегда сжигание за собою мостов.
Невозможность вернуться.
Постоянное ощущение жуткой, головокружительной глубины за спиной.
И чтобы не кануть назад, не ухнуть вниз, не сорваться с шаткого приступка, нужно лишь обнять друг друга. А дальше природа сама найдет, уж будьте покойны, и верное продолжение, и достойный финал.
Она не крикнула, не застонала. Лишь глубоко и часто дышала, так что, казалось, ее маленькое сердце заходится. Так, должно быть, стучит сердце соловья, который уже не видит и не слышит ничего вокруг, кроме своей любовной песни. Кипучей как сирень, захватывающей как азарт. И смертельной как пуля, летящая из ствола моей «Марты» прямо в сердце.
Угу. А куда же еще‑то?

Временами я почему‑то испытывал к ней самую настоящую злость. Просто какую‑то животную ярость, что твой мутант‑кабан! И тогда мне хотелось непременно причинить ей боль, сдавить со всех сторон и вырвать крик. Но она молчала, лишь изредка замирала всем телом, и ее щека горела на моем плече как последний отблеск умирающего разлома.
Теперь я уже временами видел, что ее руки выше запястий сильно исцарапаны, испещрены мелкими заживающими шрамиками. Точно она долго бродила по здешним полям и лесу, жестко прошнурованному колючим кустарником, который лучше бы обходить стороной.
На ее больших пальцах иногда жестко царапались ноготки, но я даже тогда не вспомнил о Леське ни на минуту. Мне почему‑то было очень приятно именно это ощущение. Точно по моей груди, чуткой и напружиненной, кто‑то видяще и знающе водил черенками сухих листиков. Последних писем поздней чернобыльской осени.
Я не знал, даже не догадывался, что чувствует моя нежданная любовница рядом со мною, а она любила меня легко и расслабленно.
Иногда я пытался говорить с ней, и она отвечала сонным голосом, чуть задерживая каждое слово. Будто я только что пробудил ее, не дал досмотреть сладкий сон, медведь неуклюжий.
– Мне сейчас кажется, что ты не обнимаешь меня… – говорил я ей в темноте.
– Сейчас – нет, я пока очень занята кое‑чем другим, – улыбалась она. И я был готов сто, тысячу, даже сто тысяч раз согласиться в эту минуту с нею, что да, совсем не нужно сейчас обнимать меня, а лучше продолжать эти ее другие, новые движения. А если она сейчас уберет руки, остановится, даже просто замрет на минуту, я, наверное, просто возьму и тут же помру – сразу и весь без остатка.
Иногда, впрочем, она останавливалась. Всего на несколько вязких, томительных мгновений. Чтобы потом снова вернуть меня к жизни, в спасительное и сладкое русло острого наслаждения.
Так гитарист играет гавайский рэггей, все более погружаясь и утопая в резонансе внешнего однообразия музыки. Так что каждый его новый аккорд, очередная сбивка барабанов, вкусная синкопа только усиливают эйфорию полета.
А потом вдруг – пауза, провал, трещина в бытии. И вновь подъем на поверхность, захватывающий шнур тарзанки‑судьбы и парение в прозрачных океанских струях.
Я теперь точно знаю, секс – это рэггей. Растафара. Натти Дрэда. О‑о‑о…

И все же иногда мы и вправду говорили друг с другом. Просто так.
– Нет, я серьезно, – беспечно болтал я, скрытый от всего мира ночью и локтем ее маленькой руки. – Ты будто колдуешь надо мной.
– Тшшш, – притворно шикала она, – а то разбуд‑дишь сейчас всех моих дух‑хов.
Тогда мы оба надолго замолкали. И еще теснее прижимались друг к другу.
Иногда мне почему‑то казалось, что я слышу далекие звуки грустной тростниковой дудки. А иногда – звон ожерелий и мягкие кошачьи шаги вокруг моей избушки. Движения чьих‑то огромных осторожных лап. Точно кто‑то подкрадывался к нам или наоборот – бдительно охранял.
Потом звуки дудочки и мягкие шаги растворялись вдали, и можно было опять что‑нибудь придумывать и совершать друг с дружкой. Или разговаривать дальше, пока она вновь не прижималась ко мне. Так что я с очередным стуком сердца чувствовал тепло и упругость ее небольшой, но крепкой груди.
Как там называют этот вариант женщины? Французский стиль?
И во мне снова, в который уже раз понемногу оживала и поднималась новая волна настойчивого и требовательного желания.

Наконец настал тот момент, когда я вспомнил об элементарной вежливости. Пора было уже наконец выяснить у моей ночной гости кое‑что. И для начала – хотя бы имя.
– Как тебя зовут? – прошептал я. И очень удивился: мой голос звучал эхом в огромной пустой бочке, судя по реверберации «жесткий холл» – жестяной, с открытым верхом.
– Эй! – негромко, но настойчивей окликнул я, на этот раз уже сам себя. – Раз‑два. Раз‑два‑три… С‑с‑с‑осис‑с‑сочная!
Волшебное слово, на котором я всегда проверяю микрофон.
Теперь нужно раскрыть глаза. Не сразу, но мне это удалось. И попытка оказалась весьма неудачной.
В лицо хлынул блеклый, неуверенный свет утра, который показался мне сейчас ослепительным белым пламенем электросварки. За окном слышались чьи‑то приглушенные голоса – народ с утра пораньше потянулся в «Лейку», заливать горящие трубы. И я проснулся.
Постель, разумеется, была пуста. Подушка зарылась в скомканную простыню и, казалось, еще хранила тепло ее щеки. Моя ночная гостья ушла.
Я поднял голову и застонал. Тому было минимум две причины.
Во‑первых, виски и затылок раскапывались от жуткой, тупой боли, которая ломила наружу как внутричерепное давление в целый частокол атмосферных столбов.
А во‑вторых, и это главное, комната избушки, служившая мне одновременно и гостиной, и будуаром, и рабочим кабинетом, и репетиционной студией для записи новых фонограмм, за ночь превратилась в Ноев ковчег после швартовки к берегам земли обетованной. Вокруг царил полнейший бедлам, в неразберихе которого тем не менее сразу можно было обнаружить некую – и вполне разумную систему.
Кто‑то учинил тут форменный обыск, нимало не заботясь о последствиях. Все шкафчики и коробки были раскрыты, выпотрошены, и их содержимое бумажным ворохом устилало все полы моего скромного жилища. Мне на такой тщательный досмотр понадобилось бы часа три, не меньше. Из чего я сделал очевидный вывод, что голова у меня раскалывается не случайно, и вовсе не банальный джин тому причиной.
– Вот дурак, – самокритично произнес я, оглядывая картину Мамаева побоища в скромных габаритах моего жилища. – И когда уже ты завяжешь со своим бахвальством? А с самомнением? Посмотри на себя в зеркало. Пуп земли, да? Секс‑символ «Лейки» и окрестностей?
Как коршун я ринулся к своему тайнику, моля всех Хозяев Зоны, чтобы карта Стервятника оказалась на месте. Как бы не так!
Тайник был пуст. Перед тем, как исчезнуть, моя таинственная сорока‑воровка аккуратно заперла его и вернула в первоначальное положение все тайные приметы и знаки – тщательно совместила две пары карандашных штрихов, положила тонкий, почти незаметный на темном полу волосок так, чтобы он выглядывал откуда надо ровно на треть своей длины.
Только еще не оставила визитную карточку.
Ну, кр‑р‑ретин… В самом деле, картина происшедшего красноречиво говорила: можешь не искать, дружок, тут поработала крепкая профессионалка. А кто еще в Зоне может выполнить за другого чужую работу лучше всех? И если при этом нужно еще облапошить мужчину?
Только женщина‑наемник.
Говорят, это самый загадочный и во многом даже мистический клан истинных профи. Эти подлинные ниндзя Зоны настолько скрытны, что я, например, никогда не верил досужим россказням о них. И вместе с тем кто‑то в Зоне изредка убивает сталкеров, рискнувших поссориться с кем‑нибудь из влиятельных крестных отцов здешнего мира, скупщиков и ходоков.
Так группу Паштета числом в пять человек кто‑то ухайдакал на Милитари в полчаса. А ведь среди них был Спалыч, двухметровый гигант, сроднившийся с гранатометом и ни разу в жизни никуда не давший промаха! Убил и побросал в «разлом», предварительно отрезав у каждого ухо. Чтобы предъявить клиенту, не иначе.
Уши же у Спалыча были такие, что не спутаешь ни с кем в сталкерских лагерях. Огромные, как лопухи, хрящеватые и чуть заостренные кверху. Из‑за них Спалыч и получил свое прозвище: Паштет не раз клялся, что на ночлеге, перед тем как ложиться, Спалыч сворачивает их трубочкой, чтобы, значит, спать не мешали.
Да, видать, не сговорились о цене, вот и разбросал он эти уши вдоль дорожки, что вела к пакгаузу с армейскими складами ГСМ. То ли след указать хотел, то ли просто озоровал, нелюдь. Так никто и не прознал потом.
После этого уже перестали думать на анархистов или людей «Свободы». А о наемниках заговорили по всем углам сталкерских лагерей.
Если они и существовали как клан на самом деле, то базировались скорее всего где‑то в районе Мертвого города. Как этот замхатый городишка назывался прежде, до Больших Взрывов, я, честно говоря, уже и не припомню. И главная закавыка их племени в том, что не знаешь, кто они такие и чего хотят, кроме денег.
Кто говорит – бывшая рота морпехов там окопалась в полном составе и держит шишку во всей Зоне благодаря отменной выучке и умению работать с любым огнестрелом вплоть до базуки. И по этой причине никогда особо не задумываются, прежде чем нажать спусковой крючок.
По слухам, есть там и наш брат‑славянин из Иностранного легиона. Всех этих словаков, хорватов и словенцев по миру так раскидало, что ничему не удивлюсь – Зона этих головорезов тянет как муху на мед или чего подушистей.
Лично я думаю, что наемники – сплошь бывшие спецназовцы. Решили, наверное, после службы в «горячих точках» подзаработать, деньжат поднакопить на тихую и спокойную старость. Коль скоро наша любимая, но прижимистая Родина не отблагодарила их ни рублем, ни спасибой.

Но в глубине души я, конечно, понимал, что все отмазки на наемников и их искусство портить другим людям жизнь – пустое дело. Я пустил посреди ночи в дом незнакомую дамочку, провел с нею ночь и даже не удивился – а с фига ли, собственно?
Самодовольный самец, раздувшийся внутри меня и в немалой степени снаружи, заткнул мой здравый смысл в эту ночь, как пробка – бутылку пенящегося шампанского. Неужели какая‑нибудь женщина на моем месте поступила бы так же, пустив в дом на ночь глядя незнакомого мужика и гостеприимно раскрыв ему свои объятия? В том числе и сейфа, где деньги лежат?
Нет, пока женщины выбирают себе партнера не по красоте ног и размеру бюста, верхнего или нижнего, нам их не победить. Значит, остается плестись к Комбату в надежде, что он успел вчера скопировать злополучную карту – ведь зачем‑то же он ее брал вчера?
Стук в дверь, столь же требовательный, как и громкий, поставил точку над «ё».
Явился, не запылился!
– Чего это у тебя в доме – генеральная уборка? – ехидно поинтересовался Комбат, с интересом озирая следы моего разгрома. А ведь он еще не может заглянуть, что творилось в эти минуты в моей душе!
– Ты карту скопировал? – взмолился я, умоляя всех святых плюс Хозяев Зоны в этот раз оказаться благосклонней.
– Конечно, – пожал он плечами.
– Уфф… Слава Богу!
– Но только…
– Что‑о‑о?? – заорал я так, что сталкер вздрогнул.
Он вздрогнул – ничего себе!
Такое с Владимиром Сергеевичем Пушкаревым может проделать разве что кровосос особо крупных размеров. Или болотное чудовище, которого никто пока толком не видел. А кто видел, тот уже не расскажет.
Теперь, значит, и я в этой теплой компании. Хорошенькое трио: на басу, конечно, Кровосос по кличке Сутулый, за ударником – Чудовище однозначно Болотное. И я, Трубач Обломов, в ответе за все остальное.
– Ты бы потише, – покачал он головой, ожесточенно ковыряя в ухе. – Ничего страшного не случилось. Просто я малость перепутал и вместо копии случайно оставил у себя оригинал карты. А у тебя дома сейчас лежит, получается, копия. Но ты без оригинала, надеюсь, пока не скучал?
– Ох, ну ты даешь…
Еще один небольшой, но весьма увесистый булыжник упал с моей души. Потому что карта Стервятника, начиная с загадочных обстоятельств появления ее на свет из Слоновьей зыби, как я ее теперь про себя назвал, вызывала у меня большой интерес. Ну, не верил я, что ее просто зацепило и вытащило шестом Гордеева колдометра. И почему ее, именно ее не растащило на миллионы бумажных молекул и не перемешало там с кучами грунта и песка?
Нет, как говорил один пытливый деревянный человек, тут явно какая‑то стр‑р‑рашная тайна. И я обязательно докопаюсь до разгадки.
А пока мне пришлось кратко, опуская многочисленные детали, поведать Комбату о том, что произошло минувшей ночью и в особенности утром. И вы знаете – он ничуть не удивился.
– Ну потрахался – и на здоровье, – резюмировал сталкер. – Странно только, что эта наемница тебя не завалила. К чему оставлять ненужного свидетеля? Уж я бы на ее месте…
Комбат плотоядно посмотрел на меня.
Я сглотнул.
– В каком смысле – на ее?
– Ладно, – махнул он рукой, – проехали. Так когда ты выходишь?
– Куда? – не понял я. С утра от таких резких перемен тем меня частенько мутит, как на хорошем, крутом вираже.
– В Агропром, конечно, – пожал плечами Комбат. – Я, правда, не знаю, где эта звероферма, никогда о такой не слыхал. Вот и сгоняешь, поглядишь что да как. Только подбери себе какого‑нибудь напарника потолковей. А когда думаешь возвратиться?
– Мальбрук в поход собрался, – мрачно сказал я. – Хрен знал, когда вернется. Но точно в срок, указанный Стерхом, и ни днем позже – это уж точно.
– Ну да, – согласился сталкер. – Стерх тебя в случае чего и в Агропроме достанет.
Вот умеют же друзья иной раз поднять настроение!
– А теперь и вовсе нужно спешить. Копия карты в руках у этой… чертовки. Одному Черному Сталкеру теперь известно, кому она уже успела ее продать.
– Ну, продать‑то вряд ли. – В его голосе было очевидное сомнение. – Ты же вот не продал?
От этой вполне резонной мысли мне немного полегчало. А ведь и в самом деле: если в карту Слона никто не поверил, почему же должны тогда верить этой… этой вертихвостке?
– Остается только ее клиент, – сказал я. – Круг вроде бы сужается до двух лишних человек.
– Почему это двух?
– Не забывай, что карту Слона видела и сама эта… прошмандовка. Пусть даже и только копию.
– Знаешь, – Комбат ободрительно хлопнул меня по плечу, – что‑то мне подсказывает, что этого клиента может и не быть.
– В смысле?
Теперь настал черед удивляться мне, и уже всерьез.
– Понимаешь, Гоша, я немного знаю женщин.
– Не сомневаюсь. А я…
– Погоди, не кипятись, – перебил Комбат. – Я ведь сказал ровным счетом то, что сказал. И не больше. А то, что с тобой дочь самого Бая, – это, знаешь ли, тебя характеризует. Ого‑го как характеризует! Кого другого Бай уже давно бы спровадил ногами вперед в какую‑нибудь «случайно подвернувшуюся» «жарку» или «мясорубку». И даже цветочек бы не прислал. Для урны с бренным прахом бедолаги. А тебя он уважает. Да и Леська – девица умная, эффектная, не глупая, и это тоже тебя характеризует.
– Ладно, кончай про меня, давай про ту… аферистку, – милостиво кивнул я. Хотя по мне – так бы сейчас слушал и слушал. Не часто Комбат выдает эдакую автоматную очередь комплиментов. И все прямо мне в лоб!
– Так вот, мой опыт общения с женщинами говорит, что твоя…
Он замялся, видимо, вспоминая все эпитеты, которыми я награждал свою ночную гостью уже целых пять минут. Но так и не выбрал ни одного. Природный такт, видите ли.
– Твоя незнакомка…
Ого! Я вновь не узнавал старину Комбата. С каких это пор он стал таким тактичным? Романтичным? Прямо‑таки мелодраматичным. Ну‑ну…
– Не делай круглый глаз. То, что она назвала тебе свое имя – Анна, кажется? – вовсе не означает, что это ее настоящее имя.
– Конечно, – убежденно произнес я. – Настоящее ее имя – Воровка, Уродка, Потаскушка, Прости…
– Прости, дружище, я все понял, – остановил мой фонтан красноречия сталкер. – И все же мне кажется, что эта девушка работает на клиента, которого ты тоже знаешь.
– Да ты, брат, колдун! Имя, бр‑р‑ратец, имя!
– Легко, – пожал он своими плечищами. – Ее клиента зовут Воровка, Уродка, Потаскушка, Прошмандовка, Аферистка и прочая, прочая, прочая.
Я вновь сглотнул.
– А у тебя, оказывается, хорошая память!
– Угу. Фотографическая.
Комбат прицелился указательным пальцем точнехонько мне в лоб.
– Все эти ругательства, Трубач, сейчас написаны на твоем лице.
– Так, значит, ты думаешь, что она работает на саму себя?
Он кивнул.
– Но ведь это… это здорово меняет дело.
– Думаю, да. Женщины любопытны и вдобавок обожают длинные, запутанные комбинации. Настоящий наемник, крутой мужик в черной полумаске ниндзя, давно бы уже придушил тебя в собственной постели. Забрал карту и был таков. А ты так и валялся бы в постели целую неделю. Про тебя никто даже бы не вспомнил. Подумаешь, одним Трубачом больше, другим меньше. Вот если бы ты был Сак‑со‑фо‑ни‑и‑и‑ст…
– Вот в этом ты весь, между прочим…
– А ты пока весь в дерьме, извини, конечно. Поэтому в любом случае тебе стоит поспешать.
– Да я и так чувствую, что земля у меня горит под ногами! – возмутился я.
– Скажи это Стерху, немного угольков не помешают его холодной крови. И еще, кстати…
Комбат задумчиво потер висок, скользнул пальцами на затылок, подтянул свой знаменитый «конский хвост» первого хипана Зоны.
– Знаешь, я бы на твоем месте позаботился о напарнике, – решил он плеснуть в огонь под моими ногами еще пол‑литра масла.
– Вообще‑то в этот раз я очень рассчитывал на тебя, – честно признался я.
– Я не могу. Иначе сразу предложил бы помощь, без всяких разговоров. Ты меня знаешь, – так же честно парировал он. – Но у меня нынче есть заказ. Просили еще два месяца назад. Ты отлично знаешь и другое мое правило: если обещано, отказать и кинуть клиента я уже не смогу. Какие бы хорошие деньги ни предлагали другие скупщики.
– Да. На свою беду я знаю тебя слишком хорошо.
О правилах Комбата я осведомлен. Но и у меня отныне были свои правила. Трех стволов, например. А значит, в надежных напарниках я нуждался как воздух.
– Как насчет оружия? И снаряжение понадобится – о‑го‑го, – заныл я. – Тут одним «калашом» не обойтись, сам понимаешь.
– Ты Лодочника знал? – спросил Комбат.
– Это который гробанулся где‑то с год назад? Лично не знаком, но слышал о нем много. Сумасшедший сукин сын.
Комбат ухмыльнулся.
– Ну надо же. Точно такими словами мне отзывался о нем Тополь. Но все равно, думаю, теперь это для тебя наилучший вариант.
Ничего себе!
– Тоже предлагаешь сыграть в ящик?
– Нет. Разжиться у него снаряжением и амуницией.
Час от часу не легче.
– А что, Лодочник уже нашел способ вернуться из преисподней?
– Увы. Но теперь вместо него в этом деле всем заправляет один чувак по кличке Завал.
– Проблемное имечко. А ты уверен, что нужно обращаться именно к нему?
– Из всех возможных зол это – наименьшее. Зато у него найдется немало интересного.
– Угу.
В ту минуту я еще не знал, что у меня вот‑вот появится напарник, у которого этого самого «интересного» тоже выше крыши.
– В общем, у наследника Лодочника можно снарядиться как следует. Он, конечно, зануда и желудок, каких Зона не видывала. Но у Тополя, кажется, есть с ним кое‑какие взаимозачеты. Думаю, Костя не откажет мне в помощи. Разумеется, об истинной цели твоих приготовлений ты должен держать язык в заднице. Тополь, как ни крути, военный сталкер. А это гораздо ближе к администрации Периметра, чем простой диджей.
– Я не простой диджей, – обиженно возразил я. – Я – очень‑очень популярный диджей.
– Если это представляется тебе сейчас важным, я очень за тебя рад, – без тени улыбки сказал Володя. – Мне же лично представляется важным пообщаться с Тополем. А ты будь на проводе. Тебя же надо туда еще и оттранспортировать… А пока собирай зверь‑команду. На звероферме она тебе как раз понадобится.
Он коротко хохотнул, сочтя, видимо, свою шутку удачной. И ушел, оставив мне планшет с картой.
А у меня тут же заскребли на душе кошки. Тупыми деревянными когтями.

Жизнь вокруг устроена не нами, а гораздо более высшим разумом. Очевидно, у этого разума всегда имеются свои, высшие соображения относительно каждого из нас. И поэтому судьба порой улыбается нам, но чаще поворачивается задним бюстом.
В этот раз, после всех обломов с картой и упертыми перекупщиками, она явно решила дать мне еще один шанс.
Мессага, свалившаяся через час на ПДА, когда я, чертыхаясь и пыхтя, наводил в своей берлоге видимость порядка, была столь же содержательной, сколь и краткой:

«ВСЕ КАРДИНАЛЬНО ИЗМЕНИЛОСЬ.
Я В СЕДЛЕ. ЕСЛИ СОГЛАСЕН, ПЕРЕЗВОНИ.
ГОРДЕЕВ».

Ниже значился номер сотового телефона.
Я быстро пробежал глазами текст, затем – еще раз, с чувством, толком и расстановкой. И даже присвистнул.
Чего это ради Гордей сменил гнев на милость?
После нашего драматического прощания и тем паче – последней весточки от него с недвусмысленным посылом «лесом, и все прямо, и прямо, и прямо» я никак не ожидал, что он первым сделает шаг к примирению. И не просто шаг, а сам предложит свои услуги в деле, в которое не верит никто, кроме меня и, быть может, Комбата – да и тот, по‑моему, больше из вежливости, я же не слепой.
Быть может, он тоже уверовал в клад Стервятника и надеется отыскать там Золотой Шар? Или какой‑нибудь другой жутко дорогой и дефицитный артефакт? Похо же, Гордей уже предвкушает, как станет рыться в этом кладе и выуживать оттуда всякие научные вкусности. В Моем Кладе!
Я даже расхохотался. Но тут же прикусил язык – и в прямом, и в переносном смысле. Надо же: еще минуту назад я мечтал о более‑менее приличном напарнике себе в смертельно опасном предприятии. И вот уже торгуюсь, цепляюсь за шкуру неубитого медведя, так что весь аж затрясся от жадности. Эх ты, Трубач.
Я отыскал на полке мобильник и торопливо, чтобы не передумать, стал набирать двенадцатизначный номер. За это время я дважды набрал не ту цифру, помянул всуе родословную своего мобильного оператора и замер, не набрав последней цифры.
Стоп‑стоп, он что, вконец сбрендил? Всерьез считает, что по мобилке можно дозвониться к нему на «Янтарь» через все помехи, радиоактивные облака и глухой свод «каменного неба»? Да он рехнулся, это уж точно.
Я нажал на вызов, ни на что не надеясь. И к моему великому изумлению соединение произошло, и в трубке я услышал спокойный, вдумчивый голос Гордея:
– Слушаю.
– Ага. Нет, это теперь я тебя слушаю.
Родись я на свет женщиной, к ночи будь помянуты, из меня отлично бы вышла язвительная стерва, любящая отвечать вопросом на вопрос.
– Слушай, Георгий. Если тебе еще нужен напарник в Агропром, то я согласен.
– Вот как? Значит, уже Георгий. А откуда тебе известно, что я собираюсь в Агропром?
Я отчетливо. представил, как на том конце связи, в могильном лагере на «Янтаре», Гордей пожал плечами.
– Из карты, конечно. Из твоей карты. Гоша.
– Так я ее давно продал.
– Мы оба прекрасно знаем, что это не так. Кончай ломать комедию. Дело серьезней, чем ты думаешь.
Еще бы, мне и не знать, насколько серьезны мои дела. Вон Стерх – тот подтвердит!
И я, чтобы выиграть время на решение, задал самый идиотский вопрос, который только можно было придумать в этой ситуации:
– Слушай, Гордей, а почему тебя так хорошо слышно? Полное ощущение, что ты стоишь у меня за спиной. Неужели на «Янтаре» так хорошо берет радиотелефон?
Он издал какой‑то звук, не иначе, скрипнул зубами. И ледяным голосом произнес:
– За спиною у тебя стоит нечто совсем другое, Гоша. И я бы не советовал тебе пока оглядываться. Что же до связи, то ты звонишь мне на сотовый, зарегистрированный в нашем лагере. Но только меня уже нет на «Янтаре».
– Вот как? И где же ты сейчас?
– Недалеко. На известном тебе КПП, – ответил Гордей. – Я здесь уже два часа.
Вот это новость! А зачем, спрашивается?
– Жду тебя, – сказал он.
В отличие от меня Гордей, кажется, умеет читать невысказанные вопросы прямо в голове собеседника. Для этого ему совсем не нужно видеть губы, уши или глаза.
И я сдался.
– Ладно. Отправляй машину, я возле дома. Но когда приеду – ты слышишь меня? – тебе придется найти очень веский довод в пользу того, чтобы за кладом Стервятника мы отправились вместе.
– Я уже нашел, – сухо сказал он. И отключил связь.
Услышав гудение, я чертыхнулся от всей глубины души.
Но не вслух.
Что говорить, когда нечего говорить?

Глава 12. Рука судьбы

Und der Stern will scheinen
Auf die Liebste meine…
«Morgenstern», Rammstein

Когда дело выгорает, про него говорят – «в шляпе». А теперь получается, что мое дело, дело о кладе Стервятника, было в руке. А если точнее – рука в деле.
Мы сидели в пустой канцелярии контрольно‑пропускного пункта на жестком диванчике и пытались помириться. Как сказал бы следователь по особо важным кладам Зоны Георгий Птицын, в моем деле открылись особые обстоятельства. И принес их на блюдечке с голубой каемочкой мой ученый друг.
Оказывается, когда шест экстраполятора вытянул из зыби карту Стервятника целой и невредимой, да еще и с довеском в виде Слоновьей лапы, Гордей сразу заподозрил неладное. И всю дорогу с Болот ломал голову над целой кучей непоняток.
Почему тело Слона распылило на молекулы, а его левая кисть осталась цела?
Да к тому же – в самом эпицентре урагана таких метаморфоз, каких не может и представить себе не побывавший в зыби?
Правда, тот, кто там хоть раз побывал, уже не в состоянии ничего рассказать.
Ладно, пляшем дальше.
Вокруг оторванной руки пропавшего в зыби сталкера была обмотана карта. И она тоже не пострадала! А что же может быть более хрупким в такой ситуации, как не лист старой, пожелтевшей бумаги?
– Если мы сейчас ответим на эти вопросы, мы откроем тайну гибели Слона, – убежденно сказал Гордей.
Я подумал. Поглядел на него. Еще кое‑что додумал. И решительно поднялся:
– Хорошо. Вызывай «дежурку». Поехали куда‑нибудь в более приличное место. Это дело надо обмозговать и желательно – хорошенько смочить пивком.

У более приличных мест всегда более разнообразный выбор напитков, не говоря уж о комфорте. Но они имеют два существенных недостатка: там слишком шумно, а у тамошних стен – это мне, к примеру, в «Лейке» доподлинно известно – всегда имеются уши. Что бы там ни говорил на этот счет Любомир.
Поэтому вот уже второй час мы сидели с Гордеем в моей избушке и обсуждали перспективы предстоящего похода в Агропром. Комбат к тому времени обговорил что нужно с Костей‑Тополем и тоже вернулся, явно почуяв запах пива. Теперь он присутствовал на этих странных двусторонних переговорах в качестве наблюдателя от сталкерского сообщества, самозванно присвоив себе этот дурацкий чин.
Впрочем, пиво лилось ручьем, Комбат иногда отлучался по неотложным делам, и почему‑то именно в эти минуты наш ученый диспут разгорался ярче и жарче. Даже пиво не брало участников концессии; азарт, алчность и жажда наживы пополам с непременными новыми научными открытиями захватили нас полностью.
Между тем я все отчетливей понимал, насколько сложной может оказаться наша экспедиция на Агропром, уже начиная со способа передвижения.
– Костя обещал связаться с Завалом по твоему делу, – туманно заявил Комбат. – У тебя, Гордеич, как я понял, есть собственный стрекозел?
– Геликоптер, – поправил его Гордей. И будучи педантично точным, прибавил: – Пока не собственный. Я взял его в краткосрочную аренду.
– Тогда до Завала мы доберемся без помех и очень быстро, – пообещал легендарный сталкер.
– Какого еще завала? – строго спросил очкарик.
– Это имя собственное, – пояснил Комбат, демонстрирующий сегодня прямо с утра удивительные филологические познания. – Того чувака, который теперь сидит на всяких хитрых вещичках вместо покойного Лодочника. Оружие, усиленное артефактами Зоны. Защитные шлемы последних марок. Тоже усиленные. А уж насчет патронов или аптечек у него всегда полный ажур – выбирай любые.
– Ясно, – вздохнул Гордей. – Тогда надо не забыть разжиться у него еще и жизнями – штук десять, думаю, хватит. И здоровьем. А то заколебался я собирать эти дурацкие крестовые яшички. Ты как думаешь, Гош?
– Думаю разное, мой боевой друг. А что, если этот Завал и впрямь такой крутой, может, купить у него парочку «FLY», по одному на нос?
– Скажу тебе как на духу: против кровососа подойдет хороший, прозрачный и широкий «NOCLIP». Тогда хватит одного на двоих, товарищ, – задумчиво пробормотат Гордей.
Комбат медленно перевел взгляд с моей физиономии на Гордеев нос и обратно. После чего сочувственно вздохнул.
– Если уж выбирать наверняка, то вам обоим, думаю, прежде всего нужен бесплатный абонемент на «GOD» – чтобы на все уровни Зоны и до самого краха вашей экспедиции. И еще плюс‑минус трое суток.
Он распахнул дверь, направляясь опять в малинник к моему замаскированному нужнику, но обернулся и показал нам здоровенный кукиш, лоснящийся от пивной рыбной закуси.
– Я, между прочим, тоже когда‑то играл в «DOOM», сопляки, – презрительно процедил он. – Только без всяких ваших гребаных кодов и «бессмертий». Поэтому, может быть, до сих пор и не гробанулся в Зоне. Чего и вам желаю, лузеры.
После чего хватанул дверью так, что я всерьез забеспокоился за косяк.
Мы переглянулись с Гордеем и церемонно пожали друг другу руки. Именно в эту минуту я понял, что черная кошка, которая пробежала между нами в Болотах, давно сдохла, и хвост ее облез.
А кто нашу дружбу впредь нарушит – тому ее и съесть, стало быть.

Еще через час, в течение которого пришлось умиротворять уязвленного Комбата дополнительной порцией пенного, бизнес‑план нашей с Гордеем предстоящей второй экспедиции в Зону был в общих чертах намечен и утвержден.
Завала и выход на него через Тополя боярин Владимир Сергеевич милостиво брал на себя. А жалкие холопы Гошка с Гордейкой обещались предоставить транспорт, посильную финансовую базу и беспрекословное – слышите, сопляки, бес‑пре‑ко‑слов‑но‑е! – подчинение старшему по сталкерскому званию.
Мы не возражали.
Однако дальше все обстояло гораздо сложнее.
Молодой ученый все последние дни времени зря не терял. Размышляя над загадкой Слоновьей зыби, карты и отрезанной руки, Гордей параллельно трудился над своим воздушным судном. И сделал, как он выразился, грамотный апгрейд.
– Теперь там могут поместиться целых три человека с относительным комфортом. Плюс – большое количество оборудования. При условии, конечно, разумного и эффективного складирования.
В переводе на понятный всем язык это значило, что он выкинул из салона и кабины геликоптера все лишнее. Наверное, вплоть до навороченной МР5‑магнитолы, прежде хулигански вмонтированной в приборную панель, точно это не винтокрыл, а братковская тачка. А также хищной пасти сабвуфера. Расположенного, помнится, где‑то на полу, за сиденьем пассажира.
– Но воспользоваться мы им сможем только вначале, – тотчас честно признался очкарик. И я догадывался, в чем причина такого серьезного облома.
Вертолет Гордея мог домчать нас, уже вооруженных до зубов Завалом, только до района старой радиоактивной Свалки. К востоку от них воздушные пути для нас были перекрыты. Вот уже третью неделю над Свалкой и Агропромом нависал кромешный свод «каменного неба».
– Судя по прогнозам Синоптика, эта зараза и не думает сниматься с нужного нам района. И прилегающих к нему тоже, – сказал Гордей. – Так что придется оставлять машину и продвигаться пешком.
– Ты что, бросишь вертолет на произвол судьбы? На Свалке?
– Нет, конечно. Я уже позаботился об этом. Геликоптер примет один надежный человек. У него обширное хозяйство, и там легко отыщется место для воздушного судна таких малых габаритов.
Я понятия не имел, где в этих горах ядовитого мусора и радиоактивных отходов можно разместить большой транспортный ангар. Но Гордею, конечно, виднее.

Глава 13. Хорошая компания – успешная кампания!

Take care of those you call your own
And keep Good Company.
«Good Company», Queen

Молодец все‑таки Гордей. Как он умудрился охомутать всю военную администрацию этой части Периметра – наверное, известно только Богу, самому Гордею да еще, возможно, Черному Сталкеру. Думаю, у Черного вполне может быть давний приватный договорчик с очкариками «Янтаря» на предоставление им эксклюзивных административных услуг.
По одному звонку Гордея в штаб нам через четверть часа пригоняют дежурную машину, довозят до места, проводят под ручку через все препоны, заслоны и спаренные пулеметы. Да еще при этом отдают честь, прикиньте?
– А зачем они отдают тебе честь? – поинтересовался я, в то время как Комбат инстинктивно поеживался. Он всегда недолюбливал большие скопления военных. Особенно если он не ночью, не под кустом и в руках нет его легендарного АК‑47 на боевом взводе.
– Они козыряют, а не отдают честь. Честь у них пока сдана в каптерку, чтоб не прокисла до дембеля, – пробурчал Гордей, вежливо улыбаясь очередному дежурному капитану, вытянувшемуся за стеклянным окном у длиннющего модульного коммутатора.
Удобная вещь, между прочим. Как в некоторых фирменных студийных микшерах: вынул модуль – и сразу выключил из сети целый блокпост или группу охранения. Сформировал отряд прочесывания – кодируешь его, все цифровые данные помещаешь в модуль. И потом загоняешь этот модуль – тр‑р‑рах! – в свободную ячейку. Готово.
Вот если бы можно было вставлять и вытаскивать из головы, когда заблагорассудится, кое‑какие воспоминания. И мысли! И женщин!
Ну и похмелье, конечно.
Мы уже шагали в направлении летного поля по подземному коридору, напоминавшему вокзальный выход к поездам дальнего следования. Но вскоре нас догнал запыхавшийся посыльный.
– Товарищ Гордеев, ваш вертолет заправлен, площадка свободна, ваш взлетный коридор – ноль восемь. Разрешите идти?
– Спасибо. Свободен, – кивнул Гордей.
– Есть!
Однако посыльный, рыжий веснушчатый солдатик, замялся, явно желая сказать что‑то еще.
– Ну, что там у тебя?
– Товарищ Гордеев, ваш ассистент очень нервничает и просит, чтобы вы поторопились.
– Кто‑о‑о?
– Ваш ассистент, – совсем смешался посыльный. – Она, правда, немного другие слова говорила… Но мне повторять неудобно.
– Посыльный, – грозно прикрикнул Гордей, – тебя кто прислал на мою голову? А?
У него сейчас были такие страшные глаза, что солдатик невольно попятился.
– Дежурный по аэродрому, майор Хорошков.
– А при чем здесь мой ассистент? И почем ты знаешь, что ассистент – она? В смысле, женщина?
На всякий случай посыльный вновь отдал честь. И вытянулся по струнке. Он чувствовал, что где‑то залетел, но как и в каком месте, не мог взять в толк.
– Ты лучше не думай, а говори скорей, – посоветовал Гордей. – Думать вредно, умным можно стать.
От моего внимания не ускользнуло, что Комбат тем временем медленно опустил руку в глубокий и вместительный правый карман куртки. Я знал, что там всегда размещался его большой автоматический пистолет неизвестной мне системы.
– Дежурному по аэродрому, товарищу майору Хорошкову, позвонил… позвонила ваш ассистент… ассистентка…
– К черту подробности! – рявкнул молодой ученый. – Кто тебя прислал?
– Дежурный по аэродрому вызвал меня и приказал исполнять то, что прикажут по телефону. Он дал мне трубку. Там ваша женщина… виноват. Ваш ассистент сказал, чтобы вы поторопились к вертолету. Иначе…
Солдатик виновато опустил голову и пробормотал:
– Я не могу повторить, товарищ Гордеев. Уж больно шибко она ругалась. По матушке и вообще…
– Она ждет у вертолета? – уточнил Гордей.
– Так точно.
– Ладно, солдат. Иди неси службу. Доложишь дежурному, что я просил объявить тебе благодарность.
– Служу де…
Но мы уже не слышали, кому он тут служит‑де. Три пары наших сапог выбили из каменного пола гулкое эхо, которое тут же пошло гулять под высокими сводами других боковых галерей подземного терминала‑накопителя.
Бежать предстояло по открытому пространству метров двести, и за это время «ассистент» мог «снять» нас даже без снайперской оптики. Или все‑таки это была – она?
Вот и взлетка. В дальнем ее конце, сбоку, на одной из площадок, возвышается Гордеев геликоптер. А кто это сидит прямо на лыже?
Я вгляделся в невысокую статную фигуру, устроившуюся на стальном брусе лыжной рамы, и оторопел. Это была и вправду она.
Таинственная ночная гостья!
Мои спутники остановились, изучая ситуацию и степень ее опасности, а я уже смело и безрассудно шел навстречу своей недавней страсти.
Разумеется, она сразу узнала меня. Легкой, пружинистой походкой Анна подошла ко мне и непринужденно сунула ладошку:
– Салют, милый!
Ну, я, конечно, кавалер и джентльмен, но когда дело касается воровок и шпионок, за словом, как правило, в карман не лезу.
– Сама ты салют! – огрызнулся я. – А еще ты…
И прибавил несколько слов, эмоциональный фон которых, думаю, понятен на любом языке. В принципе выше я уже перечислял некоторые из них. Иное дело, что теперь мое вдохновение обрело второе дыхание, и небесные, благозвучные выражения так и потекли из уст Гоши Трубача медовой рекой.
– Ты… и…., а еще, такая же как……. типичная…Вот ты кто, ясно?
– Ты стал оч‑чень многословен, милый, – проворковала она и тут же интимно понизила голос. – В ту ночь ты не был столь краснореч‑чив, ай‑ай‑ай!
В ее дикции порой опять пробивался этот странный, жестковатый акцент уроженки Прибалтики. Из чего я сделал блестящий и неоспоримый вывод, что она сейчас, пожалуй, тоже немного волнуется.
– Зачем?!
Я вдруг понял, что ору во все горло, и оглянулся на спутников. Гордей и Комбат смотрели на нас с большим интересом. И даже не отвернулись из вежливости, мерзавцы, делая вид, как интеллигентные люди, что весьма увлечены какой‑нибудь увлекательной светской беседой.
– Зачем ты стащила карту, я спрашиваю?
– Ну. – Она с неопределенным видом покрутила в тонких пальчиках какой‑то брелок из тусклого оргстекла. Все они сороки, не могут жить без разных ярких цацек…
Мать моя женщина, так это же мой брелок. «Ми‑ си‑соль…» и так далее! Который мне вручили за музон, а она и его, выходит, стибрила?
– Отдай сейчас же!
Я тигром выцарапал у нее свой брелок и нацепил на левое запястье, где обычно ношу всякие фенечки.
– И не стыдно?
Она нагло усмехнулась прямо мне в лицо.
Львы умеют направлять свой рык в сторону, будто они на самом деле позади вас, а женщины – свои убийственные улыбочки, после которых все еще впереди.
– Я тоже захотела поискать клад.
– Сама захотела? Одна? Или с кем‑то? – нажал я на последнем слове.
– Одна? Нет, зач‑чем же? Одной неинтересно. Я хочу искать клад с тобой, милый.
– Со мно‑о‑ой?

Кажется, эта была версия, которую мы с Комбатом не учли в своих аналитических выкладках. И весьма свежая, я вам скажу!
– Конечно, – кивнула она. – Мы вместе отправляемся искать клад по чудненькой карте, которую ты уже два дня предлагаешь каждому встреч‑чному‑ попереч‑чному. А кто эти люди, милый?
Она указала на Гордея с Комбатом. Те пока тактично соблюдали видимый нейтралитет, но правую руку сталкер уже больше не вынимал из кармана.
– Эти люди – мои друзья. Сейчас ты должна будешь вернуть мне карту, и мы забудем эту неприятную историю. Разойдемся друзьями – согласна?
– У меня есть другое предложение. Немножко друг‑гое, хорошо?
Она заглянула мне в глаза с самым очаровательным выражением лица – сплошная белокурая невинность. Или, если быть точным, светло‑русая.
– Какое именно? – спросил я, чувствуя первое дуновение невнятной пока что опасности.
– Ты что, улетаешь? – с легкой тревогой спросила она. Вот она, хваленая женская непоследовательность.
– Да. Мы сейчас улетаем втроем, и мы очень, очень спешим, – терпеливо пояснил я. – Анна, я тебя очень прошу: давай все забудем и разойдемся по‑ хорошему. Только сначала вернешь мне карту, ладно?
Она взглянула на меня со страхом.
– Нет‑нет, Гоша. Это невозможно. Ник‑как нельзя, – покачала она прелестной головкой.
– Невозможно вернуть мне карту? Ты что, уничтожила ее? – страшным шепотом прошипел я, почти на парсултанге – змеином языке из «Гарри Поттера».
– Нет, я про вертолет. Вам никак нельзя сейчас лететь, – решительно отрезала она.
– Нельзя лететь? Но почему?
«Дорогая», – отчетливо добавил мой внутренний голос. «Но почему, дорогая?» – «По кочану, дорогой! Ах!»
– Потому что в вашем вертолете установлено мощное взрывное устройство. И если вы взлетите, оно может очень быстро сработ‑тать. Или не очень быстро, – скорчила она очаровательную гримаску.
– Мина? Большой мощности? Но кто ее установил? – начал было я и тут же осекся.
Последний вопрос мог бы и не задавать, потому что он вышел абсолютно риторическим. И подтверждением тому была загадочная улыбка, которой одарила меня таинственная ночная гостья.

Переговоры длились недолго, но так эмоционально, что уже на восьмой минуте окончательно зашли в тупик. Гордей с Комбатом по моему знаку подошли и на удивление так быстро въехали в курс ситуации, что я в мыслях послал каждому скупые аплодисменты.
Любопытно, что похищенная Анной карта Стервятника была не первым и даже не вторым камнем преткновения в наших яростных спорах. А главным было то, что мы хотели лететь, а Анна нас не пускала.
– Я беспокоюсь о вас, – повторила она уже в третий раз свой заезженный мотивчик. – Взрыв будет такой сил‑лы, что даже маленьких кусочков не останется. Что тогда прикажете мне потом хоронить? Карту?
– Верните карту, отключите взрывное устройство, и мы улетим спокойно – вот никого и не придется хоронить, – хладнокровно высказал наши объединенные требования Комбат.
– Нельзя, нельзя, как вы не понимает‑те, – уже в третий раз всплеснула красивыми тонкими руками Анна. – Во‑первых, от этой карты все равно нет никакого толку.
– Это почему же? – первым успел нажать на кнопку «Своей игры» Гордей.
– Потому что это – копий‑я, – вздохнула девушка. Потом сунула руку за пазуху – с этого мгновения мы втроем, разумеется, против воли, завороженно следили за каждым ее следующим движением – и достала распечатанный листок формата А4.
– Копий‑я? – недоверчиво переспросил Гордей. – В смысле – копия? Дубликат?
– Да, – вдругорядь вздохнула Анна. – Туп‑пликат. Извинит‑те, я просто оч‑чень волнуюсь.
И она округлым, изящным движением руки даже смахнула чего‑то там с ресниц. Очевидно, крокодилову слезу, чертова аферистка?
– А откуда вы… откуда ты знаешь, что это копия? – Гордей явно решил, что пора уже переходить на менее официальную форму общения. И впрямь, как сказал бы сейчас товарищ Ленин: теперь, когда мы все повязаны бомбой, к чему нам эти глупые китайские церемонии, товарищи?
– А разве настоящие карты кладов бывают вот – с эт‑тим?
Она взяла заветный лист за кончик и призывно помахала им перед нашими тремя носами. Гордей ловко выхватил карту из ее рук, но почему‑то сразу повернул ее оборотной стороной.
– Ничего не понимаю. Это вот что?
На оборотной стороне легендарной карты Стервятника нашим глазам предстала аккуратная распечатка HTML‑странички. Вверху более крупным шрифтом значилось:

АНЕКДОТЫ‑RU
ХИТ‑ПАРАД ЗА НЕДЕЛЮ. ТОЛЬКО ЛУЧШЕЕ

А ниже:

«Пошли как‑то Чапай, Петька и Фурманов клад искать. А навстречу им Анка.
– Куда это вы собрались?
– Клад искать, куда ж еще, – отвечают герои Гражданской войны.
– Возьмите и меня с собой!
– Нет, – отвечают герои, – не возьмем. Самим мало.
– А не возьмете – так пожалеете, – говорит Анка.
И тут же достает из‑под юбки…»

– Это я сделал копию, – наконец‑то подал голос Комбат. – У меня просто не было чистой бумаги, пришлось взять черновик. И потом я случайно вернул ее Гошке вместо оригинала. Сам не знаю, как вышло.
– А оригинал? Где оригинал – тот, что из зыби? – сделал круглые глаза Гордей.
Ого, вот вам и тихоня‑очкарик! Кажется и ему известно об алчности и вспоглощающей жажде наживы нечто такое, чего покуда не выстрадал я.
– Оригинал я потом ему тоже вернул, – пожал он плечами. – Так что с этим делом теперь все более‑менее ясно. А кстати, откуда у вас эта копия, девушка?
Я отмахнулся от Комбата как от мухи. Ого, делаю успехи!
– Почему же ты сама не отправилась по карте Слона? Глядишь, сейчас уже была бы с кладом, пока мы тут рассусоливаем.
Удивительно, но в моих словах сейчас отчетливо прозвучала горечь. Я что, ее укоряю сейчас? Эту воровку, аферистку и обладательницу еще тысячи других звучных имен?
– Откуда мне знать, не поколдовали ли вы над ней, чтобы внести какие‑нибудь коррективы? Ведь и припять‑ежу ясно, что это копий‑я. Простая распечатка на принтере. А я никогда не доверяю копий‑ям, – холодно и жестко произнесла Анна. И на этот раз почти без своего балтийского акцента.
– И что теперь прикажешь нам делать? – поинтересовался Гордей. – Что вообще тебе от нас надо?
– От вас – почти ничего, – ответила она. И вдруг подмигнула мне так, что меня с ходу бросило в жар.
А потом в холод – такими ледяными фонтанами презрения меня сейчас окатили Гордей с Комбатом.
– Мне нужно быть рядом с картой. С оригиналом, – уточнила она для особо тупых.
– Но мы срочно летим по делам, – развел руками Гордей.
– Значит, и я лечу с вами, – кротко заключила она.
– Не‑а, – усмехнулся Гордей. – Это невозможно, милая девушка. Мой геликоптер не выдержит четверых.
– Тогда ты останешься на земле, милый юноша, – пожала она плечиками. – Или вон тот мощный воин с хвостом на голове как у баб‑бы.
Комбат поперхнулся от возмущения, но сдержался и промолчал. Была охота обижаться на каждую смазливую прости…
– Простите меня, конечно, но пока мне нужен Гош‑ша‑Трубач. Карта ведь у него, правильно?
Анна кольнула меня пальчиком в самое сердце. И как она умудрилась проделать это на расстоянии в три метра?
– Правильным будет другое, – недобро глядя на нее, заметил Гордей. – Правильней будет придушить тебя тут, а потом сбросить куда‑нибудь в Болота, когда будем пролетать над ними.
– Боливар не выд‑держит четверых, – напомнила Анна.
– Ничего. Ради твоего приятного тела мы потеснимся, – пообещал кровожадный очкарик. – И потом, это ведь ненадолго. Для начала как‑нибудь взлетим…
– С толкача – запросто, – поддакнул доселе молчавший Комбат.
Видимо, это была его Маленькая месть Большого человека за «хвост, как у баб‑бы». А мои приятели, оказывается, вовсе не так просты. Они, оказывается, не белы и даже не пушисты! Тоже мне джен‑тель‑мены…
– Ненадолго, – согласилась Анна. – Ровно через две минут‑ты после взлет‑та вертолет взорвется, если я не отключу программат‑тор взрывного устройства. Поэт‑тому убивать меня никак нельзя.
– Ну, хватит, – решительно шагнул к ней Гордей. – Или я тебя сейчас в самом деле придушу, или сначала переберу весь двигатель и найду твою гребаную мину. Только пока не решил еще, что сделать раньше.
– Разве я сказала что‑то про двигат‑тель? – удивленно вскинула тонкие бровки очаровательная террористка. – Да я в нем и не разбираюсь ни кап‑пельки. Большие грязные железки – удел муж‑чин.
– Где же тогда мина? – машинально произнес Гордей. Разумеется, он не надеялся на правдивый ответ, но все же!
– О, у вашего вертолет‑та так много всяких интимных мест, – с загадочной улыбкой произнесла фурия. И даже попыталась игриво потрепать Гордея за подбородок.
Тот отшатнулся с таким великолепным шипением, что я уверился: Гордей – тоже наследник Слизерина, змееуст и знаток парсултанга. Ведь, несмотря на злобный шип очкарика, будто на раскаченный утюг плеснули воды, я абсолютно точно понял, что он хотел сейчас сказать прекрасной террористке. Причем дословно!
– Достат‑точно нажать твоему стрекозельчику на одну секретную точку, и там сраз‑зу образуется что?
Мы с Комбатом тупо хлопали ресницами, изображая бурные овации находчивости этой прекрасной стервочки.
– Правильно! – в свою очередь радостно захлопала в ладоши Анна. – Эрогенная зона. И ровно через две минут‑ты этого стрекозла сотрясет такой оргазм…
Она внимательно глянула на нас. Я готов был поклясться, что сейчас она выудит откуда‑нибудь зеркальце с косметичкой и примется как ни в чем не бывало накладывать макияж. Ведь делают же это девицы ее возраста и темперамента, сидя за рулем, прямо на ходу – я сам видел, и не только в Казани!
А в том, что именно эта Анка‑пулеметчица – ага, вот, кстати, и подходящее имечко приклеилось! – сейчас самолично рулит всей ситуацией, уже не было сомнений ни у меня, ни у Гордея.
Комбат же в основном сохранял характерное для всякого правильного мужика молчание и незлобивый нейтралитет. Во всяком случае, если бы мы с Гордеем сейчас кинулись душить коварную террористку, я не уверен, что он хотя бы подержал ее маленькие стройные ножки!
Нужно было что‑то срочно предпринять. И первым подал идею Гордей.
– Ладно, давайте все успокоимся. Со своей стороны могу заверить тебя, Анна, что мы летим сейчас вовсе не по маршруту, известному тебе из карты.
– Копий‑и, – хрипло уточнила она и аккуратно прочистила горло, украдкой сплюнув прямо под ноги Гордею.
Это был откровенный вызов, но молодой ученый сдержался, хотя и смертельно побледнел при этом.
– Хорошо, – механическим голосом согласился он, – копии. Согласись, ведь не будешь ты теперь таскаться за нами, как собачка?
– Буд‑ду, – возразила она. И улыбнулась с большим очарованием и шармом. – Конечно, буд‑ду, дорогой Гордей. Куда я теперь без вас?
– Слушайте, мужики, – впервые за последнее время подал голос Комбат. – А может, отдадим ей эту карту, и пусть катится куда хочет? Хоть в Агропро…
Он прикусил язык, но было уже поздно.
– Ага, все‑таки Агропром. Та‑ак, – деловито произнесла Анка. – Значит, конечный пункт в обоих вар‑риантах совпадает. Остается уточнить кое‑какие детали на месте.
– Чего ты хочешь, Анка? – не выдержал я.
– Анка?
Она задумчиво пожевала губами, точно пробуя свое новое имя на вкус.
– Неплох‑хо. Мне нравится. Если вам так хочется, буду все это время для вас Анкой. Осталось три недел‑ли, да?
«Она и это знает, – молнией пронеслось в моем мозгу. – Может, успела взять у Стерха интервью? Интересно, какие они в постели, эти темные?»
– Ладно, будем называть так, – желчно проговорил Гордей. – А что ты сама предлагаешь?
Она просияла.
– Вот это другой разговор. Мужчины любят много говорить, хотя обвиняют в этом нас, женщин. А последнее слово в конечном итог‑ге всегда остается за нами.
Она прищурилась, что‑то прикидывая про себя. И кивнула, соглашаясь опять же только сама с собою.
– Куда вы теперь направляет‑тесь? Только честно!
Мы переглянулись. Я кивнул.
– Мы летим за оружием и амуницией, – сказал Гордей. – Куда – говорить нужно?
– Не нужно. Я и так знаю, – кивнула Анка. – Только у Завал‑ла на Белорусской Веже можно найти все необходимое для такой опасной экспедиц‑ции, как наша.
При слове «наша», слетевшем с ее пухлых губок, вся мужская компания дружно хмыкнула.
– Высадить и вправду никого нельзя? Никого‑никого?
– Нет, – веско вставил свои пять копеек Комбат. – Все, что мы возьмем, будет подгоняться на Гошу и Гордея индивидуально. А я посредник. Без меня Завал с ними и разговаривать не станет. Он же законопослушный тип.
– Ну, хор‑рошо, – помедлив, согласилась она. И в эту минуту я понял: решение у нее было готово загодя, возможно, еще до нашей визуальной встречи.
– Можете лететь на Белорусскую Вежу. Только оставьте мне логин и пароль одного из ваших ПДА. Каждые двадцать минут будете посылать мне «маячок», чтобы я знала: вы живы‑здоров‑вы, и с вами нич‑чего не случилось. А иначе я начну волноваться. Очень сильно волноваться, ясно? Мы же теперь одна команда!
– Да, – с явным усилием пробормотал Гордей. – Мы – одна команда, Анка.
– Замечат‑тельно, – даже захлопала в ладоши девушка. – Я теперь Анка, а ты, – она ткнула пальчиком в Гордея, – Петька, да?
При виде ее счастливой улыбки Гордей только смущенно крякнул.
Игра ей явно понравилась.
– Ну, Гош‑шик – это, конечно, Фурманов.
– Теперь она и тебя посчитала, – мрачно пробормотал очкарик.
– Почему? – удивился я, одновременно с трудом припоминая, чем конкретно занимался этот славный комиссар в древнем фильме про Чапаева, снятом уже тогда в очень модном нынче жанре «альтернативной истории».
– На тебе культурная програм‑ма и идеология, – резонно сказала Анка. После чего обратила внимательный и задумчивый взор на Комбата, скромно стоявшего в сторонке.
– Ну а ты, конечно, Чапай?
– Почему я? – спросил он без всякого интереса.
– Во‑пер‑рвых, у тебя есть хвост, – заявила Анка, указывая на знаменитый хипанский хаер Комбата. И я еще раз убедился, насколько женский взгляд на противоположный пол отличается от мужского. Просто – в корне!
Не секрет, что даже сами женщины утверждают: все мужики, оценивая их при первой встрече, первым делом смотрят на попу. Потом – на грудь. И уже только в третью очередь – на удивительный внутренний мир женщины, полный тонких душевных переживаний и высоких нравственных идеалов пополам с духовными порывами.
А женщина, значит, «во‑пер‑рвых» смотрит мужику на хвост? В смысле, хаер?
Гм… Надо бы при случае поспрошать на этот счет лысых, как у них с женщинами все получается. Или подождать лет двадцать – глядишь, и сам все узнаю.
– Во‑вторых, ты здесь самый вит‑тный, – продолжила перечислять Комбатовы достоинства Анка. Тем самым втоптав в грязь нас с Гордеем по самые уши!
Бедный Комбат небось и сам не понимает, каких злейших врагов он только что заполучил в нашем лице.
– А в‑треть‑тих…
Взгляд Анки скользнул по мощной фигуре сталкера и задержался на ее нижней части.
– Не надо «в‑треть‑тих»! – поспешно сказал Комбат. – Пусть я буду Чапаем, хоть чертом, хоть Щорсом, но полетите за кладом Стервятника вы без меня. Я занят.
– Что т‑так? – с явным сожалением протянула Анка.
В ответ Комбат издал неопределенный звук. По‑моему, даже не губами!
– У Чапая командировка, – поспешно пришел ему на помощь Гордей. – Подрядился оборонять Царицын. От белых гадов.
И первым пошел к Анке законнектить свой ПДА. Значит, ему и слать ей маячки.
А мы с Комбатом полезли в вертолет.
Может, Анка, конечно, и блефовала. Но от одной мысли, что внутри воздушного судна где‑то сидит магнитная смерть, мне сразу становилось не по себе. Комбат же как ни в чем не бывало уселся ближе к хвосту, прикрыл глаза, и его лицо тут же приобрело умиротворенное выражение кровавого полинезийского божка.
Наконец Гордей влез в кабину, взгромоздился на место пилота и включил двигатель.
– Возвращайтесь скорей‑е! – помахала нам Анка. А затем погрозила пальчиком.
И на этот раз я не увидел ни капли шутки в этом простом и естественном жесте молодой красивой девушки. А ведь еще совсем недавно она ласкала меня, быть может, этим самым пальчиком и шептала мягкие ночные слова.
О, женщины, вам имя – вероломство!
Ну и еще пару сотен других имен, которые я сегодня уже произнес в их адрес. И ведь как в воду глядел!

Как бы то ни было, но если не считать того, что Гордей каждые двадцать пять минут нервировал нас отправкой маячков, на Белорусскую Вежу мы слетали более‑менее удачно.
Более – заключалось в том, что Комбат всю дорогу увлекательно рассказывал про Завала, как тот лихо торгует разными примочками и приладами.
А вот «менее» коснулось только меня.
Из‑за сильного ветра очень скоро разыгралась настоящая болтанка, и я слушал Володю вполуха, мечтая скорей ощутить под ногами твердую почву. Мутило страшно, так что я начал уже шарить по карманам в поисках гигиенического пакета.
А Гордею с Комбатом хоть бы что! Гордей машину ведет, кнопочки всякие жмет, тумблерами прищелкивает. Комбат же, сидя за спиной шеф‑пилота, ему всякие истории рассказывает, как они в первый раз с Лодочником повстречались и как – в последний.
– У Завала нынче все отовариваются, даже Синоптик, – замесил он очередную темку.
– Вот как? А что он у Завала обычно берет? – отозвался Гордей, после чего заложил особо крутой вираж. Меня аж повело, во рту появился неприятный свинцовый привкус, а весь мой вестибулярный аппарат дрогнул и стал стремительно сдавать лишь четверть часа назад кое‑как захваченный плацдарм.
– Ты не поверишь! – удивленно‑пьяным голосом телевизионного зазывалы заорал Комбат, стремясь перекричать мерный рокот двигателя, который стал громче. – Раньше‑то он отоваривался у Завала, как все прочие люди. Сталкерам ведь от Завала что нужно? Артефакты разные от радиации и болезней, ночные сменные линзы к биноклям, хитрая наствольная оптика, шумовые гранаты, и это только самое дешевое. Вот и Синоптик у Завала себе перчатку‑уловитель, к примеру, покупал – сам говорил, старую куда‑то посеял. По пьяни будто бы. И перчатки такие Завал сейчас паяет даже лучше, чем их раньше Лодочник варганил. Прикинь?
– Офигеть, – искренне подивился Гордей. Я чуть не плюнул с досады. Тут товарищ помирает от тошнотворного токсикоза под названием «воздушная болезнь», вот‑вот концы отдаст. А эти лясы точат: ах, Завал, бла‑бла‑бла, ах, какие он перчатки паяет… Тьфу!
Все‑таки плюнул. Хорошо, Гордей не услыхал, как я салон антисанитарю. Зато сразу полегчало, если и не физиологически, то морально уж точно. Вот что нужно делать, как тебя от жизни такой тошнит: плюнуть на всех с высокой колокольни – и все дела. А лучше – прямо с вертолета.
Под рокот мотора и шум ветра я незаметно уснул. Засыпая, еще смутно слышал, как эти две старые базарные бабы перемывали кости Синоптику, обсуждали какие‑то его рукоделия – явно речь шла о всяких технических махинациях, на которые Синоптик горазд, а теперь значит еще и с легкой руки Завала. Потом у меня вообще ум за разум зашел: эти двое обсуждали какие‑то вязанья, вышивальные чудо‑иглы, орнаменты и прочую бабскую чушь. И при этом через слово поминали Синоптика и похабно ржали.
Что с них взять? Психи, и даже тошнота их не берет.

* * *

Завал жил в уютном коттедже рядом с трассой. Уютном – потому что подходы к нему густо заросли кустами сирени, малины, а вокруг тянулись пустыри, поросшие восхитительным бурьяном. Вот это по мне: если бы у меня была когда‑нибудь дача, ни за что бы не горбатился на ней, воюя за урожай, как мои родители, штурмуя электрички до казанских пригородов каждые весенние и летние выходные.
Да я лучше куплю этот огурец или помидор и схрупаю их за здорово живешь – еще и дешевле обойдется.
Ну а если имеешь собственный коттедж, значит, у тебя и дом, и дача в одном лице.
Вот только лицо, владеющее этим лицом, не глянулось мне с самого начала.
Комбат улучил момент и шепнул мне, что Завал получил этот дом вполне официально, и документы все выправлены чин чинарем. Сам покойный Лодочник почему‑то не нашел никого поприличней, чтобы оформить свое завещание. Значит, Завал – самый близкий родственник Лодочника, абы кому наследство не вручат, верно? Хотя по паспорту он – тоже Завал. Просто фамилия у него такая прикольная.
Так что я покамест решил за глаза называть его Сынком.
Конечно, такие люди, как Лодочник, с эдаким бизнесом, как у него, всегда стремятся заранее привести все свои дела в порядок. Не удивлюсь, если и у Завала тоже в потайном сейфе приготовлено завещание какому‑нибудь сынку. Но если у Лодочника сынок – Завал, то у Завала сынок – уж точно какой‑ нибудь кровосос.
Потому что весь в папеньку!

* * *

Мрачный, нелюдимый бирюк. Грубый и невоспитанный хам. Алчный и прижимистый желудок.
О Завале можно говорить бесконечно. Хотя и говорить особо нечего. Худой как жердь, жилистый, как колбаса из субпродуктов, переименованная по какой‑ то нелепой случайности в «Столичную» из бывшей «собачьей радости». Да и сам Завал был этой радостью: бродячие собаки больше всего на свете обожают цепляться и облаивать на улицах таких вот серых и подозрительных личностей.
Бриться Завал предпочитал, наверное, раз в три недели, да и то небось сломанной электробритвой «Харьков». Сивыми усами он сразу напомнил мне ка‑ кого‑нибудь участника бывшего ВИА «Пенсияры» – так многие тогда носили. Лицо же изрыто чем‑то вроде оспы, хотя где ее сейчас в природе найдешь, лихоманку? Разве что в очень африканских странах.
Вся его одежда – жилет, застиранная футболка алисомана и вытертые до блеска древние джинсы. При виде этих заслуженных штанов я сразу вспомнил о старых добрых «варенках» самой распространенной в 1990‑е годы вьетнамской фирмы «Мальвина»…
Только жилет и напоминал о том, что это родня Лодочника. Такие жилеты еще называют рыболовными – там несчетное количество карманов и кармашков, где можно при желании спрятать от вечернего улова до трехлитровой банки червяков или опарышей. У Завала была неприятная привычка: он периодически засовывал в карманы большие пальцы рук – а мог бы и ног, наверное! – и натягивал их, отчего во время разговора периодически слышался неприятный треск.
И голос у него был как из тех карманов – дребезжащий и блеющий, как у старого козла. Умеют же люди восстановить против себя собеседника еще задолго до начала разговора!

Первым делом этот тип не нашел ничего лучшего, как напомнить нам, что украинское правительство, несмотря на случившиеся там кой‑какие перемены, рассматривает вопрос об ужесточении наказания за незаконное проникновение в Зону ЧАЭС. И для начата повысит сумму штрафа по сравнению с нынешней на порядок.
И только после этого осведомился: а чего, собственно, эта компания тут ищет? Дела пытает али от дела лытает?
Тут меня почему‑то вновь затошнило. Я промычал невнятные извинения и бочком‑бочком выскочил из дома. Даже рыгать в доме Завала мне не хотелось. Как говорили мальчишки в Казани моего детства, с таким чушпаном и на очко рядом не сяду!
Так что я направился прямиком в бурьян, старательно дыша и прикидывая, не сунуть ли в рот палец‑ другой.
Спустя минут десять, пока я отлеживался на свежем воздухе, дверь коттеджа отворилась, и оттуда появились Комбат с Гордеем. Похоже, сделка не состоялась: руки их были пусты, за спиною – ни рюкзака, ни котомки.
Они коротко, но оживленно что‑то обсудили. Мне даже показалось, что под конец они всерьез заспорили. Меня они почему‑то совсем не искали.
Потом Комбат словно бы в сердцах махнул рукой: мол, поступай как хочешь. Отвернулся и закурил. А Гордей вновь поднялся на крыльцо и исчез в доме.
Пора было и мне принять участие в обшем празднике жизни.
Я небрежной походкой – руки в брюки, взгляд независимый, как у шерифа штата Техас, – проковылял до двора и вопросительно глянул на Комбата.
– Не ходи туда, – посоветовал сталкер. – Это такая жила, меня самого чуть не стошнило. По‑моему, Завал портится с каждым месяцем все сильней – тухнет от жадности и гниет, как старый гриб.
Спустя несколько минут из дома вышел Гордей. Лицо его было бледным, на шеках пятна нервического румянца.
– Иди теперь ты, – сказал он сталкеру. – Я его уже почти дожал – выбил семь процентов скидки. Твоя задача – десять, если, конечно, получится.
Комбат сначала сделал страдальческое лицо, но потом весь подобрался, как рысь перед прыжком, и отправился в дом.
Гордей вытер платком лицо, усмехнулся и покосился на меня.
– Ну, точно желудок! Я ему говорю: не нужно мне ни «кристаллов», ни «пустышек» твоих, ни «вывертов». Ты дай мне «лунный свет», уже настроенный в проти‑ вофазу, чтоб резонировал на пси‑излучение как следует. Пару «гравей» из «воронки» посвежее, не позже месяца. И «каменный цветок» – он нам сейчас кровь из носу понадобится.
Я знал, что «каменный цветок» при ношении на поясе здорово поднимает иммунитет к гравитационным аномалиям. Это и «воронка», и та же «карусель», не говоря уже о «трамплине». Но я также знал, что «цветок» стоит немалых денег. А у меня их совсем нет.
– Но один я у него все ж таки выцыганил. По о‑очень сдельной цене!
Гордей осторожно вынул из кармана коробочку, очень похожую на те, что используют в качестве футляров в ювелирных магазинчиках. Только поверхность коробочки была дополнительно залита полимерной пленкой.
– Вот он, родимый, – ласково произнес Гордей. – Наша палочка‑выручалочка, если что.
После чего поднял коробочку к уху и слегка потряс.
– Ты что, сдуре‑е‑ел? – заорал я, готовый в любую минуту дать тягу. – Он же сейчас среагирует!
– Не боись, дружище. Я его пока что деактивировал, – довольно усмехаясь, ответил ученый. – Палочка – она вот тут.
Он слегка постучал ногтем по коробочке.
– А выручалочка‑то она – вот где!
И он постучал меня по лбу.
Думаете, меня это успокоило? Черта с два.
Я вновь сунул руки в карманы и прогулочным шагом направился вокруг дома. На заднем дворе стоял садовый столик с парой плетеных стульев из ротанга. На них были свалены стопки книг – то ли для просушки, то ли приготовлены на выкидку. А сверху, на старинном пособии по ядерной и химзащите во время атомной войны, сплошь испещренном библиотечными штампами городской библиотеки г. Припяти номер 12 и межбиблиотечного коллектора, я увидел портрет.
Из‑под треснувшего стекла маленькой рамки на меня смотрел вечный студент в белоснежной сорочке, галстуке – у нас в школе такие называли «кал‑стук» – и характерных очках, заставляющих задуматься о Гарри Поттере и возможных корнях его российской родословной. Не хватало только трещины в одной линзе.
Я некоторое время разглядывал портрет, не понимая, что же меня в нем так привлекло. И вдруг понял: дело не в портрете и даже не в знакомых очках. Рамка портрета была черной. Это было траурное фото.
Видимо, оно долго висело где‑нибудь в гостиной, на почетном месте или вместо иконы, пока не стало мозолить глаза своим вечным укором, с каким всегда глядят родные мертвецы на нашу неустроенную и расхристанную жизнь.
Интересно, что у Завала там теперь вместо Лодочника – я не сомневался, кто изображен в траурной рамке, хотя никогда не видел бывшего хозяина коттеджа в лицо. Быть может, потайной сейф, замаскированный какой‑нибудь репродукцией или чеканкой.
Хотя я на месте Завала оставил бы фото Лодочника на месте. Кто еще на свете хранит нас так, как бывшая родня, знающая доподлинно все наши секреты?
– Чур меня, Лодочник, – прошептал я. – Чур…
Положил на место портрет и пошел в дом. Из‑за неплотно прикрытой двери доносилась оживленная перебранка. Но, судя по дуэту, зычная глотка Комбата понемногу брала верх над дребезжащим, надтреснутым тенорком нового русско‑украинского Буратино. И поделом тому.

Прошел еще час, и мы принялись складывать амуницию. Комбат все‑таки нашел убедительные доводы и, похоже, открыл у Завала неплохой кредит.
– Пришлось все‑таки Косте звякнуть. Зато тринадцать с половиной, – шепнул он просиявшему Гордею. – С тебя магарыч, Гордеич.
– Запиши пока что на счет Трубача, – посоветовал очкарик.
Это была самая грустная шутка из всех, что только прозвучали за сегодняшний безумный, безумный, безумный день.

Глава 14. Привратники Свалки и превратности судьбы

What does it matter to ya
When ya got a job to do
Ya got to do it well
You got to give the other fella hell.
«Live and Let Die», Guns N' Roses

Круглый птичий глаз я заметил, когда он блеснул в полутьме, сгустившейся между двумя огромными проржавевшими контейнерами, доверху заваленными стальным хламом. Это могла быть только хищная припятская чайка, они давно завладели большей частью здешней земли. Скрытая массивной железной панелью чайка хрипло каркнула, затем снова и снова. Ей тут же стали откликаться другие поморники.
После возвращения с Белорусской Вежи почти сутки ушло у нас на сборы. Гордей заночевал у меня, и мы полночи тщательно паковали автоматы, боеприпасы, запасную одежду и «цацки» от Завала. Комбат, молодчик, не взял с меня ни копейки, понимая мое сложное финансовое положение. Он договорился с Завалом, что мы все берем у него как бы напрокат, с возвратом, при условии сохранения ресурса и товарного вида каждой его «прилады».
Я не представлял себе, как можно сохранить в целости и сохранности, к примеру, десять рожков патронов к «калашу». Или же не перепачкать отличные непромокаемые сапоги с подошвой из хитрого каучука, которые Комбат, решив меня разыграть, важно представил как «настоящие мокроступы от ученых с Янтарного озера», вызвав у Гордея приступ безудержного, переходящего в истерический хохота.
И еще мы с Гордеем долго обсуждали все детали и подробности предстоящего маршрута. А заодно строили догадки относительно таинственной «Зверофермы № 3», одна другой фантастичнее.
Где в это время ошивалась Анка, нам было неведомо. Но в назначенный ранний утренний час она уже поджидала нас возле вертолета.
Как ей удается просачиваться за кордоны и спокойно пересекать Периметр, точно это не сплошная линия блокпостов и дотов, а приморский бульвар, для всех нас так и осталось тайной. Одно слово – наемница.
Улетать мы решили по‑английски, не прощаясь. Гордей сказал: мол, это хорошая примета. Даже Комбату зайти ко мне на посошок назначили часом позже. Надеюсь, он за это на нас не в обиде.
До Свалки долетели сносно. Немножко болтало, конечно, но ветер скоро утих. И сквозь тучи даже пару раз выглядывало солнце. Тоже недурная примета, однако.
Анка и Гордей общались вполне корректно. Во многом этому способствовала просьба девушки починить ее ПДА. Коварный прибор в самые критические моменты жизни его хозяйки норовил подать громкий звуковой сигнал, и, по словам Анки, он уже трижды подводил ее под монастырь, под зомби и под припять‑кабана.
Гордей ПДА починил в два счета (по‑моему, просто отключил звук в опциях). Но его авторитет в глазах Анки поднялся еще на одну ступеньку пьедестала женских симпатий.
Еще в полете Гордей связался со своим человеком на уровне. И едва мы приземлились, к нам тут же подкатила низенькая и широченная таратайка, больше всего похожая на старинный «багги». Только установленный на широченные колеса, способные на раз преодолевать кучи битого кирпича и жестяные кусты‑ мутанты, которыми нас встретила Свалка уже в первые минуты пребывания на твердой земле.
Из таратайки ловко, как резиновый мячик, выскочил бородатый крутой мэн, полная копия Мэла Гибсона из сериала про Безумного Макса и подонков‑рокеров. Ученые обменялись приветствиями, на нас с Анкой бородач даже не взглянул.
При этом они не пожали рук, только похлопали друг друга по плечам.
Отойдя в сторонку, прямо в кучу щебня, приятели сказали несколько фраз и одобрительно покивали. Прямо как две резиновые собачки на нитках, которые обычно висят в старинных «тойотах» перед носами их хозяев, безнадежных зануд и отсталых деревенщин.
Затем мэн так же сноровисто и упруго, как прежде выпрыгивал из таратайки, запрыгнул в кабину вертолета. Двигатель взревел, набрал обороты, и воздушное судно поползло над Свалкой куда‑то на юго‑восток.
А за ним, к нашему величайшему удивлению, покатила и таратайка. Сама, без водителя, не разбирая дороги, но точно выдерживая курс на вертолет.
Три минуты – и вот они уже исчезли с наших изумленных глаз.
– Моя схемка, – не без гордости отметил Гордей, провожая взглядом тучи радиоактивной пыли. – Я ее придумал еще в школе, когда записался в кружок управляемых моделей. А здесь просто увеличил в масштабе и слегка довел до ума.
– Этот тип – он вообще кто? – больше для проформы спросил я. В принципе мне было абсолютно наплевать на этого невежу с высокой колокольни моего интеллекта.
– Друг детства Жендос‑Паровоз. Одноклассник, – улыбнулся Гордей. – Я тогда запускал во дворе свои модельки, а он из своего окна расстреливал их камнями.
– Хороший мальчик, – на всякий случай нейтральным тоном заметил я.
– Мы с ним долго воевали, – кивнул Гордей. – А потом я запустил прямо к нему в окно свою лучшую модель транспортной ракеты, наполненную доверху пейнтбольной краской.
– И как, помирились? – прошептала Анка, с ужасом глядя на Гордея.
– Ага, – вяло махнул рукой очкарик. – Жендос после этого случая наконец понял, что худой мир со мной лучше доброй ссоры. И стал внедрять мои изобретения в жизнь. Но это уже отдельная и очень длинная история. К слову сказать, я его и сманил в Зону. И выбрал он Свалку не случайно. Для умных и предприимчивых людей здесь настоящее Эльдорадо.
– А почему он ни с кем не здоровается? И тебе руки не пожал? – спросил я.
– Он просто очень чистоплотный. Ужасно боится заразы. Поживешь тут, на Свалке, – и не такую фобию подхватишь, – объяснил Гордей. – Ну что, други и сестры, потопали?
Я не очень понял, какой это заразы избежал Жендос, не удостоив приветствием меня, Анку и Комбата. Информационных вирусов, что ли?
Но углубляться в тему не стал.
И мы потопали через Свалку довольно быстро, практически не тратя контрольных гаек. Благо маршрут на этом участке карты Стервятника был выверен с точностью до сантиметра. Детекторы аномалий лишь изредка подмигивали, загодя предупреждая об опасности. Поэтому мы приободрились и уверенно шагали навстречу вожделенному кладу.
Но так было только первые два часа.
Теперь же, пешие и утомленные, мы медленно продвигались среди бесформенных куч стройматериалов и железного лома, ржавеющего тут испокон веку и постепенно распадающегося жирной рыжей трухой. Питания черным хищникам здесь хватало: час назад нам представилась увлекательная возможность наблюдать, как чайка пикирует сверху на зазевавшуюся крысу. Несколько ударов мощного клюва – и вот уже огромный грызун с проломленной головой разорван пополам.
– Надо остерегаться любых скоплен‑ний этих миленьких птичек, – предупредила Анка. – Думаю, они способны поднять в воздух и унести даже взрослого мужчин‑ну средних лет и стандартных габарит‑тов.
Мы переглянулись с Гордеем, но улыбки на всякий случай сдержали. Интересно, какие это «габарит‑ты» имеются у нашего брата и подпадаем ли мы с напарником под раздачу к злобным поморникам.
– Может, их пострелять? – предложил с улыбкой молодой ученый. – Одна пуля – одной проблемой меньше. И так раз сто, думаю, хватит. Я в детстве, между прочим, из рогатки стрелял неплохо.
– Думаю, твое детство прошло в основном в книжках, – без тени эмоций ответила девушка. – Рогатки у пацанов были полвек‑ка назад. А ты с виду вроде помолож‑же. Ты ведь не знаешь, что такое «коровий бинт», верно?
– Ну, я просто очень мощный старик, – отшутился Гордей.
Было заметно, что ему очень не хотелось пасовать перед женским полом, однако он был вынужден согласиться с Анкой. А значит, расписаться в своей некомпетентности, что для него как мужчины и ученого было, уж конечно, весьма унизительно.
– «Коровий бинт» – это как раз широк‑кая резина для рогатки, – пояснила Анка. – Сам посуди: ведь не из маминых трусов станет вырывать резинку для рогатки правильный пацан!
Слушая ее вполуха и во все глаза обшаривая мусорные баки впереди и по флангам, я готов был поклясться, что Анка если не родом, то, во всяком случае, бывала у нас в Казани. Иногда, несмотря на акцент, она походила речью на обычного гопника «с Кварталов» или из спальных микрорайонов на Горках.
А иногда – на эксперта по выживанию, каких так любят показывать в американских фильмах про то, чего никогда не бывает на свете. А в армии – уж точно.
– Учти, если ты собрался палить во все стор‑роны, одну маленькую летать, – сказала она, не сводя настороженных глаз с неба. – Свалка – любимое место дислокации местных банд. Они собирают дань с каждого сталкера, как баскаки хана Батыя – с ними не договоришься. Сталкеры для них – как свеж‑жее говно для мух.
– Фи, мадам, что за манеры, – поморщился Гордей.
– Так что твой первый же выстрел на Свачке, – невозмутимо продолжила Анка, казалось, не расслышав его реплики, – это выход в бандитский эфир открыт‑тым текстом: я здесь, вот он я, берит‑те меня голеньким. И поверь, на этот сигнат тотчас слетятся такие мух‑хи, что я не позавидую говну.
– Ранен? – улыбнулся Гордей.
– Убит, – отрезал я. – Твой линкор потоплен, Гордей. Но я слышал, редко какой сталкер сумел миновать здешние края без стрельбы.
– Я просто предупредил‑ла, – пожала узкими плечиками девушка. – К тому же патроны надо беречь.
Она была права: в недоброй сотне метров впереди начинался аномальный пояс, о котором меня заранее предупредил Комбат. Там нередки «электры» и «ведьмин студень», в промежутках между мусорными кучами любит скапливаться огромными комками жгучий пух.
Справа я уже разглядел в бинокль три облачка горячего пара и слоистый воздух, разлитый под ними, как жидкие зеркала из причудливого матового студня. Это были следы подземного кипения «жарок», и я мысленно вознес хвалу и Господу Богу, и Хозяевам Зоны, и даже Черному Сталкеру, хотя, на мой взгляд, мы с ним пока чалимся в сложных отношениях, что до ночи еще далеко. В темноте «жарку» не разглядеть, выручает только детектор аномалий, да и тот лучше бы настоящего китайского производства.
Я нащупал в боковом кармане комбеза увесистую горсть гаечек и шурупчиков. Ночами на Свалке лучше ими не разбрасываться – того и гляди разбудишь и активируешь какую‑нибудь Большую Аномальную Хрень. А для них Свалка – благодатная почва, прямо‑ таки дом родной.
– Родительский дом, мочало мочал… – промурлыкал я голосом блудного попугая Кеши. И тут же получил тупой, но очень болезненный удар в лоб.
Я опрокинулся на спину как куль с песком, только еще ноги не задрал в эротической позе «не для мужчин № 4». И лишь краем глаза увидел острый росчерк двух черных крыл, мелькнувший над головой и пропавший за двухэтажной кучей щебня и разломанных домовых панелей.
Гордей тут же повел дулом автомата, выцеливая увертливую пернатую тварь, но Анка решительно положила руку на ствол.
– Очень эротично, – поморщился очкарик.
– Поздно, Машка, пить боржом‑ми, – одними губами процедила наемница, медленно поводя головой из стороны в сторону для широты обзора. – Печ‑чень отвалилась… Он не нападал, просто предупредил. Тут – его территор‑рия, и черный поморник будет защищать ее от любого пришлеца.
– Они откладывают яйца? Тут?
Гордей недоуменно обвел рукой благоухающие кучи старого компоста – и кто его только тут складирует?
– Яйца тут только отбрас‑сывают. Такие экологи, как ты, наверно, – сурово изрекла дева‑воительница. – Чайки же предпочитают гнездиться у воды. Независимо от среды их основного обитания. Я же сказала, тут – территор‑рия их жизненно важных интересов.
Я невольно вздохнул.
Теперь девушка вовсе не походила на ту ласковую и податливую жрицу любви, какой она предстала передо мной в первую и последнюю ночь нашего знакомства. Хладнокровная, расчетливая, всегда начеку – сейчас она вела себя как кадровый офицер, который подался в военсталкеры за длинным рублем. Анка словно в одночасье сменила изящный и привлекательный композит эротического белья из гардероба своих жизненных масок на пропыленный камуфляжный комбез.
Положим, сейчас ей так удобнее. А вот от чего она защищалась в этой своей ипостаси, явно более ей привычной, как дошла до жизни такой и, главное, что будет дальше между нами, для меня было покрыто тайной.
Вернувшись из области эфирных грез в пахучую реальность, я отметил, что поблизости и вправду не стало крыс. Раньше, еще полчаса назад, нет‑нет, да и выскочит какая‑нибудь хвостатая дрянь из‑под кучи щебня, злобно окрысится в нашу сторону, встопорщит жесткие усы – и бегом, только хвост успевает волочить. Теперь же ни одного грызуна‑мутанта нам не попалось, за исключением тех, кого выхватывали из отбросов зоркие чайки.
Анка быстро осмотрела мой лоб, подула на него с какой‑то привычной материнской сноровкой. И это была еще одна ипостась нашего многоликого ангела‑ хранителя в камуфляжной форме. Точно она уже вырастила и поставила на ноги целый выводок озорных и неугомонных ребятишек, для которых получить в лоб клювом от здоровенной хищной чайки‑убийцы – самое привычное дело.
К счастью, голова осталась цела, лишь слегка оцарапана. Поморник напал уже на излете, да и я, видимо, успел инстинктивно отклониться. Иногда у меня чувства все‑таки опережают разум, и примером тому – не только наша с Анкой любовная ночь.
Однако на лбу уже темнел огромный синяк, и мне очень повезет, если правый глаз не заплывет. Вот левый – еще куда ни шло, даже целиться удобней, хотя правым глазом я видел хуже. Но такова уж сила армейской привычки. К тому же левши всегда вызывали у меня неосознанное опасение и желание сторониться их подальше.
– Ну, что, – подытожил это маленькое приключение Гордей, – на высоте практически уровня моря отца Федора укусил орел?
– Вот сейчас как замахнусь на одну маленькую, но оч‑ч‑чень гордую птицу, – проворчал я, осторожно потирая ушибленное место. – Тебе бы так.
– Не желай добра ближнему, огребешь взамен сполна, – ухмыльнулся Гордей. – Добро, оно ведь сделано из зла, как сказал один мудрый человек.
– Ага. А другие за ним повторил‑ли, – передразнила его Анка, теперь переключившая внимание на два островерхих холма из битого, оплавленного стекла. Они словно приглашали: пройди между нами, дружок, и будет тебе тотчас счастье.
– А знаешь, на этот раз ты права, – с интересом глянул на нее Гордей. – Читала в детстве правильные книжки?
– Только с картинк‑ками, – отрезала Анка. – А что до вашего добра, то тут его и вправду больше не из чего сделать. Одно зло кругом. И дерьмо.
Она обвела рукой малопривлекательный ландшафт. И тут же вскинула автомат. Досылать патрон в патронник ей не понадобилось – наша дева‑воительница всегда держала свой танковый бесприкладный АКМ на боевом взводе.
Между стеклянными холмами как в сказке материализовался человек в стеганом строительном шлеме со шнуровкой, выцветшем солдатском бушлате, потертых до седины джинсах и огромных резиновых сапогах на толстой подошве. Между прочим, лучше и эксклюзивней обувки для Свалки не придумать.
Житель Свалки был ярко выраженным кавказцем, чернобородым, плотным, коренастым, невысокого роста, но с необычайно длинными, я бы даже сказал обезьяньими руками. Причем левое запястье он плотно обмотал грубой материей вроде брезента или кожей, под которой скорее всего было что‑то набито. Мне показалось, что рука вывихнута, но не сломана, и кавказец попросту наложил на нее грубое подобие шины, сохраняющей руке подвижность.
Смерив нас ленивым взглядом из‑под мохнатых черных бровей, абориген опустил старенькую штурмовую винтовку, знававшую, по всей видимости, еще Карибский кризис и джунгли Камбоджи. После чего направился прямиком к нам.
Среди осколков стекла и кирпичного боя он ступал вполне уверенно. Чувствовались долгая привычка и знание здешних троп.
Когда человек остановился в десяти шагах от нашей группы, ощетинившейся автоматными стволами, я сумел получше разглядеть его вооружение. И по достоинству оценить.
В самом деле, несмотря на преклонные лета американской штурмовой винтовки М‑16 и ее, по всей видимости, долгий огневой стаж, выглядело оружие безукоризненно. Во всяком случае, мне, живи я, не приведи Господь, в этом гадючнике на постоянной прописке, и в голову бы не пришло разгуливать среди фонящих куч мусора и благоухающих крысиных тушек с автоматической винтовкой, прямо‑таки лоснящейся от смазки.
А также, в довершение ко всему, блестящей свеженачишенным серебром!
Да‑да, приклад М‑16, отполированный временем и частым боевым употреблением, был усыпан серебряными насечками, как стены дачной бани бывшего мастера производственной практики из провинциального ПТУ – медной чеканкой.
И я про себя тут же окрестил его Казбичем. Помню такого горца еще с младых ногтей, когда летом читал по школьной программе лермонтовскую «Бэлу».
У того, кажется, тоже бешмет был в лохмотьях и весь общий вид полностью соответствовал положению «затрапезно» в негласной шкале фейс‑контроля нашего сталкерского бара «Лейка». Зато кинжал во‑о‑от такой и – в таких же серебряных насечках!
У Казбича имелся еще один весомый аргумент для нашей предстоящей беседы. И абориген тут же предъявил его, достав практически из воздуха.
Он протянул руку – ту самую, в обмотках, – и на его предплечье тяжело опустилась огромная черная птица с острым клювом устрашающих размеров. Я так близко поморников в принципе видел – и в «Мире животных», и десять минут назад, прямо перед собственным носом. Но такого здоровенного пернатого битюга наблюдать в еле живой окружающей меня природе пока что не доводилось.
Поэтому я немедленно окрестил его Казбеком. По созвучию с хозяином и в честь горной вершины Кавказа.
Кошмарный Казбек пару раз переступил мощными ногами, поудобней устраиваясь на руке своего хозяина. После чего сумрачно глянул на меня и негромко каркнул.
– Здрасьте, – осторожно сказал Гордей.
Анка сохраняла молчание, сумрачно глядя на кавказца. А я осторожно поигрывал в кармане шариком серебряной фольги, безделушкой‑сувениром из наследия Лодочника. Но если шарик крепко смять и подальше бросить, эта безделушка может наделать дел… Надеюсь только, что до этого не дойдет.
– Гамарджоба, генацвали, – осклабился Казбич. – Куда путь держишь, дарагой?
Голос у него был тоже с ярко выраженным кавказским акцентом. Настолько ярко, что производил впечатление искусственного.
Не удивлюсь, если на самом деле его звать Васей Петровым, Панасом Варекухонко или даже Семеном Флейшманом. Не случайно же в главных кавказцах на культурном пространстве СССР ходили то актер Зельдин, то ректор Этуш. Во всяком случае, Этуш – это уж точно!
– А ты кого из нас спрашиваешь? – хмуро осведомился Гордей. Если было нужно, очкарик умел поддержать беседу в правильном ключе.
– А мне все равно, – радостно улыбнулся абрек во все свои сорок восемь огромных зубов. И, похоже, это был еще только первый ряд его жизнерадостной голливудской улыбки. – Для меня любой из вас дарагой. А вот она…
Казбич ткнул корявым пальцем в сторону Анки.
– Она дарагая вдвойне.
После чего нахмурился, силясь подумать собственную свежую мысль. И затем деловито уточнил:
– Даже вчетырне, вах. Платить будем, гости дарагие?
Я уже говорил, у Зоны свои законы. Даже старинные обычаи вроде правила первой ночи или закона гостеприимства тут всегда имеют свое, оригинальное толкование.
– За что платить‑то? – возмутился Гордей.
– Гости не платят, – твердо сказал я.
Анка лишь фыркнула, после чего без тени женского кокетства продемонстрировала Казбичу средний палец с жемчужным лакированным ноготком.
Палец Казбичу не понравился больше всех. Он вздохнул и что‑то шепнул быстрой скороговоркой своему пернатому подручному.
– Хрц… скр… гвр… мбр…
И тот, представьте, понял. Поморник неуклюже переступил крючками лап и хрипло каркнул в ответ хозяину:
– Кррра!
А Казбич ему опять:
– Хер… мбр…
А что вы хотите? Я слыхал, у них на Кавказе, к примеру, в абазинском – есть такой редкий язык – вообще всего две гласные буквы. А остальное – сплошной хыцыр‑мыцыр.
Казбич понимающе закивал, шепнул что‑то успокаивающее своему пернатому чудовищу, которое явно начинало нервничать. И с ходу предъявил нам счет.
– Значит, так, дарагой. Проход дальше есть, но он платный. И второй проход другой, но такой же. Потому что бесплатных проходов не бывает.
Ухмыльнувшись этой глубокой, хотя и парадоксальной мысли, Казбич любовно погладил приклад М‑16, которую даже не удосужился снять с плеча. Видно, целиком и полностью полагался на силу тех, кто стоял на Свалке у него за плечами. И того, что восседал сейчас на его руке.
– А весь список огласить? – нервно поежился Гордей.
Я, глядя на него, лишь диву давался. Ему настолько хорошо удавалась сейчас роль трусоватого очкарика‑ботаника, привыкшего прятаться в Зоне за спины нанятых им сталкеров‑проводников, что хотелось даже плюнуть от омерзения.
Но я‑то знал, что настоящий Гордей в ситуациях, подобных этой, весь – как сжатая пружина. Мгновение – и она развернется, разя насмерть любого, кто вздумает встать на пути молодого ученого и его товарищей. Ведь никто в целом свете не знает, какие убийственные в прямом смысле этого слова сюрпризы и артефакты скрываются в многочисленных карманах его просторной куртки.
Но лучше бы этого и не знать. Потому что истинный, компетентный ученый – это всегда проблема для его оппонентов. А уж ученый в погоне за наживой – это настоящая боевая машина разрушения!
Но абрек, разумеется, об этом не подозревал. Поэтому он кисло глянул на очкарика, с первых минут определив его самым слабым звеном нашей группы, и назидательно ткнул в небо указательным пальцем.
Но не попал.
– Налево пойдешь – Агропром‑джан найдешь, – скучным, заученным тоном отставного привокзального игрока‑наперсточника произнес Казбич. – Проход отсюда на Агропром‑джан стоит сто баксов. По выходным скидка. А сегодня у нас что?
Он хитро сощурился, загибая пальцы.
– Па‑ни‑дель‑ник! День тяжелый, вах‑вах…
Абрек сочувственно вздохнул.
А я просто крякнул от возмущения.
Пернатый Казбек тут же крякнул мне в ответ, с интересом изучая меня блестящим глазом. Не его ли это мы видели давеча среди ржавых контейнеров? Не он ли, часом, клюнул меня прямо в третий глаз? Вот шпион носатый…
Что до прейскуранта Казбича, то тут, конечно, можно было и поспорить.
Гордей, хоть и технарь‑политехник, не чужд гуманитарных наук, особенно когда они продвигают его в собственных исследованиях.
Он мне как‑то рассказал, что слово «неделя» почти во всех славянских языках означает наше «воскресенье». В смысле, седьмой день недели. А означает «неделя» как раз то, что вы и слышите, – не делай! Отдыхай, значит, гуляй и веселись.
И только у нас, у русских, «неделей» называется не один день, а вообще все. Хоть понедельник, хоть среда с субботой – не делай ничего, и весь сказ!
Лично я в этом вижу глубокий смысл. И скидки, опять же.
А этот бандит, страж и привратник проходов из Свалки на другие уровни, скидок не видит. Потому что они, как и прочие льготы клиентам, в его прейскуранте, похоже, не предусмотрены. Или плохо пропечатаны, слишком мелким шрифтом, в примечаниях, на обороте листа.
– А если прямо на север пойдешь, никуда не придешь, – повел обезьяньей рукой Казбич, благо другая его рука служила посадочной площадкой для пернатого друга.
И вот фокус – поморник Казбек как по команде с треском распахнул крылья, демонстрируя нам их широченный размах и мощь. А потом по‑орлиному свистнул и опять сложился, как старый черный зонт.
– Поэтому придется очень нескоро свернуть, да‑ рагой, – продолжил свою шарманку абрек. – И еше столько же идти. Может, и дойдешь до подземки Аг‑ ропрома‑джан, как знать. А может, и не дойдешь.
Он поцокал языком, повздыхал и выдал сумму:
– Проход прямо – сто баксов.
Опять прикинул в уме и добавил:
– Скидки по вторникам.
Мы переглянулись. Неужто забрезжил хилый луч надежды?
– Тогда, может, мы лучше завтра придем? – задумчиво проговорил Гордей. – Завтра же – как раз вторник.
– Не могу, дарагой, – сочувственно вздохнул Казбич. – Завтра как раз не получается. Санитарный день.
– Тут? – Гордей в изумлении обвел рукой живописные окрестности, над которыми уже заметно прибавилось дымков от поджидающих нас «жарок».
– Именно, – подтвердил бандит‑коммерсант. – Сам видишь, дел вокруг по горло.
И он со вкусом и явным удовольствием провел ребром заскорузлой ладони по горлу. Даже глаза его, и без того масляные и влажные, прямо‑таки заблестели, как у кота, размечтавшегося о любимой сметанке.
– А почему и туда, и туда цена одинаковая? – ехидно поинтересовался я. – Ведь на север дорога длиннее, еще и поворачивать придется.
– Длиннее – зато интереснее, – убежденно молвил бородач. – Ты даже сам не представляешь, дарагой, как там интересно. Прямо Диснейленд‑джан, вах‑вах.
У него была странная особенность: все более‑менее реальные географические названия он снабжал вполне одушевленным прицепом «‑джан».
Зато у Анки была твердая привычка не тратить времени попусту. И она шагнула к абреку, намереваясь попросту оттолкнуть его плечом и освободить дорогу.

В следующую секунду я уже палил из автомата в обезумевшего от ярости черного поморника. Боевая суперчайка вилась над Анкой, как злобная зубастая тетка с крыльями из моего царапанного диска с «Ван Хельсингом», вспоминать имя которой мне в ту минуты было просто некогда.
Прямо на моих глазах погибал боевой товарищ и недавняя любовница в одном милом лице!
Хотя Анка, как мы с Гордеем думали, состояла в клане наемников, а туда, по слухам, принимают только за исключительные способности и заслуги в боевой и аполитической подготовке, ей сейчас приходилось несладко. Чертов Казбек не давал ей вздохнуть спокойно и как следует прицелиться. При этом уже дважды полоснул ее клювом по руке и вдобавок разорвал крючьями когтей стоячий ворот комбеза, когда девушка пригнулась недостаточно низко и проворно. Конечно, и поморнику досталось, о чем свидетельствовали черные перья, устилавшие наше смрадное поле боя.
Дело в том, что в пылу сражения под ногами нашей группы как‑то сама собою образовалась вонючая густая лужа, и хорошо еще, что без аномалий. Похоже, в этом районе Свалки вообще нельзя было долго стоять на одном месте. А уж тем более – прыгать, падать и драться.
Под сплошным ковром мусора тут дышала вонючая топь. И теперь она перла наверх.
К тому времени Казбич был плотно прижат к земле Гордеем, использовавшим для весомости аргументации без лишних церемоний дуло своего автомата. Срез пламегасителя упирался поверженному абреку точнехонько в острый кадык, и бандит сдавленно хрипел, красноречиво свидетельствуя, что в особо ответственных и важных деловых переговорах Гордей по‑прежнему умеет найти нужную тональность.
Увертливость птицы, несмотря на ее внушительные габариты, в другое время вызвала бы у меня искреннее восхищение. Сейчас же я проклинал всех чаек на свете, поморников и прочих водоплавающих. Невзирая на давешнее предупреждение Анки, я уже почти истратил один рожок, но лишь подрезал птице на левом крыле длинные маховые перья. Что, увы, мало повлияло на ее летные характеристики.
Наконец Анка изловчилась и срезала крылатую тварь короткой автоматной очередью.
Я, признаться, ожидал, что четыре пули, выпущенные из «Калашникова» почти в упор, разорвут злющую птицу на части. Но та, шмякнувшись в лужу черной гнили с отвратительным чавканьем, еще заскребла лапами в последних конвульсиях.
Гордей тем временем быстро связал абреку руки за спиной обрезком провода, который выудил из кармана. Второй кусок зафиксировал короткие ноги бандита. А грязная тряпка, торчавшая из кучи щебня и подозрительно напоминавшая давно использованный носовой платок, послужила хорошим кляпом. На память Анка воткнула Казбичу поглубже в ширинку большое черное перо, так что тот вздрогнул и несвязно замычал.
– Обкуренный, урод, что с него взять, – констатировала она, полюбовавшись на плод своей фантазии. – И второе еще бы надо в задницу, чтобы честных людей не обирал!
Казбич вновь замычал, демонстрируя свое несогласие с таким ходом дизайнерской мысли.
Пинок носком в направлении пера заставил бандита замолчать. После чего мы подхватили свою поклажу и двинулись дальше.
– Приблизительно в трех километрах севернее нужно будет свернуть в сторону заката, – деловито сказал Гордей, внимательно сверившись с картой на экранчике своего ПДА. – Там должен быть проход, о котором говорил этот генацвали.
Анка покачала головой.
– Проход есть, но мы туда не пойдем, – сказала она. – Во‑первых, там обязат‑тельно будет ждать еще один пост. Это банда Чингиза, я их знаю, хотя они меня, думаю, нет. В составе банды двадцать пять – тридцать человек. В основном северокавказцы, азербайджанцы и трое молдаван. Пулы – самая мразь из всех бандкжов. Наглые, смел‑лые, оттого что постоян‑но держатся рядом. Гомики несчастные…
Он хмыкнула, а мы с Гордеем поочередно сглотнули. О чингизидах мы тоже кое‑чего слыхали.

На северном выходе с территории Свалки в сторону Катакомб, сколько я помню, всегда стоял заслон крепких парней из «Долга». Люди в синих камуфляж‑ ках с нашивками «золотой щит» уже давно взяли на себя добровольную обязанность мощного фильтра, не пропускавшего отсюда в глубь Зоны тех, кто, по их мнению, Ей «не нужен».
Иногда доходило до того, что они заворачивали до девяноста процентов жаждущих попасть в Катакомбы или Подземный Агропром. И это притом, что «Долг» старался по мере сил контролировать восточный проход в Темную Долину и западный сектор, откуда вела прямая дорога на ближние подступы к Агропрому.
Темная Долина кишит всяческим деклассированным элементом, а где‑то на заброшенных стройках у бандмэнов оборудована и неплохо оснащена целая база. Там же расположено бывшее подсобное хозяйство НИИ – фермы, скотные дворы и прочие, как выражаются официальные лица, надворные постройки.
Поэтому я очень удивился, впервые увидев на карте Стервятника в районе самого Агропрома еще ка‑ кую‑то «звероферму». Она непременно должна быть встроена в соответствующую инфраструктуру, иметь столовую, коммуникации, газовое снабжение, электроподстанцию, подъездные пути и много чего еще. Хозяйство такого рода в карман не спрячешь, оно всегда на ладони. Но вот незадача: ни я, ни Гордей, ни даже Комбат никогда ни о какой звероферме на территории Агропрома слыхом не слыхивали.
Поэтому, как говорил один сметливый деревянный человек, тут какая‑то стр‑р‑рашная Тайна Номер Два. А точнее, № 3. Да еще вдобавок виварий.
Ну, ладно, вот проснемся – разберемся, как я люблю повторять наедине с какой‑нибудь симпатичной дамой в обстановке полного согласия, интима и взаимопроникновения. А пока мы осторожно и прилежно пытались выбраться из этих затхлых мест.
Конечно, сильнее всего напрягало близкое соседство банды чингизидов.
Когда их взаимоотношения с «долговцами» достигли очередной точки кипения, несколько черных абреков неслышно пробрались на пост «Долга» у восточного прохода. Под покровом ночи аккуратно сняли часовых и вошли в спальное помещение караулки, где отдыхала очередная смена этой странной, полувоенной группировки альтруистов‑фанатиков с совершенно безумными, но крепко устоявшимися принципами. А спустя три минуты тихо вышли и бесшумно растворились в осеннем тумане, благо ночи тогда стояли сырые от непрекращающихся дождей.
Наверное, дождь как раз и усыпил бдительность часовых. Во всяком случае, когда появился через положенное время разводящий, он никак не мог добудиться заступающих в очередную смену. Восемь человек смены недвижно лежали в кроватях, аккуратно накрытые синими одеялами армейского образца с вышитыми на них золотыми щитами.
И у каждого мозг был пронзен «тонким острым предметом через канал ушной раковины».
Одни потом говорили, что это была вязальная спица, другие – ружейный шомпол. Думаю, что в обоих случаях «долговцы» умерли быстро, а значит, не мучались перед смертью.
Никто не сумел доказать, что гибель караула на Восточном – дело рук Чингиза и его людей. Гордей, который знает много чего о порядках на каждом уровне Зоны, говорил, что «Долг» даже прибегнул к помощи посредника.
Приезжал какой‑то белый как лунь спец из ФСБ, чуть ли не бравший в свое время дворец президента Амина в Кабуле. Якобы с его подачи и милостивого благоволения тогда появилась и пошла в народ известная шутка о том, что русские десантники совершили открытие в органической химии – заменили аминокислоты на «бабракокислоты», имея в виду возведенного на престол марионетку Бабрака Кармаля.
Этот крутой спец тут же выехал на Восточный проход в сопровождении тройного эскорта – военных, «Долга» и людей Чингиза. Сам Ара в это время, выражаясь языком своих духовных братьев, сицилийских мафиози, залег на матрацы – пережидал в одном из своих сxpoнов, о котором не знала ни одна живая душа.
Три дня спец‑фээсбэшник копал дело, буквально носом рыл землю. Даром что она у нас кругом радиоактивная, как последний альбом моей нежно любимой группы «Radiohead». А потом случайно угодил в «ведь‑ мин студень». Видимо, шибко задумался и не посмотрел лишний раз под ноги. А в Зоне под ноги не смотреть – самое последнее дело.
В общем, увезли его в Москву спецрейсом транспортного самолета, прямо в госпиталь Бурденко и сразу на операционный стол. А врачи смотрят: да он же как резиновый по пояс, со всеми вытекающими. Там не лечить – резать надо, и чем скорее, тем лучше.
Наверное, успели. Мужик‑то хороший был, правильный. Не повезло только немножко. А у нас это бывает гораздо чаще, чем в Москве и даже в Кабуле.
С тех пор в Зоне на Восточном проходе в Агропром больше никаких расследований не вели. «Долговцы» будто бы поклялись отомстить, а у них слово крепкое. Но истории этой уже без малого три года, а Чингиз все так же княжествует на Свалке, и черт ему не брат, в смысле шайтан. Даже не кузен, наверное.

* * *

– На том проход‑де, который этот генацвали пас, всегда чингизиды ошиваются, – повторила Анка, когда мы устроили десятиминутный привал и военный совет методом мозгового штурма.
Есть никому не хотелось, и решено было поберечь шоколад и концентраты. Зато с большим удовольствием напились тонизирующей витаминизированной воды, настоянной по Гордееву рецепту.
– Что же будем делать? – осведомился заметно повеселевший Гордей.
Он даже на Анку начал поглядывать как‑то по‑особенному – то скосит глаз, то буравит взглядом, то туманит взор, то, наоборот, пламенит. Ни дать ни взять юноша бледный со взором горящим. Он, часом, в нее не влюбился?
– Пока еще нет, – ответил он с самым серьезным видом, когда мы разделились, чтобы отлить, хотя и оставаясь при этом с Анкой в пределах видимости – для безопасности. – Но уже сейчас вижу, девушка она боевая. И скромная. Все больше молчит, слова лишнего не скажет. Уважаю таких. Не то что у вас в «Лейке» официантки… И где это вы с ней познакомились, Гоша? Расскажешь как‑нибудь при случае, а?
Слушая его, я едва не прыснул со смеху. Знал бы он, при каких обстоятельствах мы с этой скромницей познакомились!
Хотя, честно сказать, я всегда считал и сейчас считаю, что для современной девушки провести ночь с незнакомым мужчиной – еще не повод для дальнейшего знакомства. Если только этот мужчина – не я сам. Потому что секс со мной – никакой не разврат и не распущенность нравов современной молодежи.
Секс с Гошей Трубачом – это прямое и естественное следствие любви с первого взгляда. Ну или – с первого секса, если вам так больше нравится.
Анка повела нас, следуя своим ориентирам. По ее словам, был второй проход, гораздо дальше и неприятней. Ноу него было существенное преимущество – его не контролировали бандиты. Почему – нам и предстояло это выяснить в самом скором времени.
Восточный проход мы миновали спустя три часа весьма неприятного топанья через Свалку.
Из них битых полчаса мы только выжидали, когда стая слепых псов проследует по своим делам в противоположную нам сторону. По счастью или наоборот, но мы к тому времени уже настолько пропахли здешней милой атмосферкой, что, если бы от нас в сторону этих внебрачных детей пустырей и помоек дул самый мощный сирокко, монстры учуяли бы в лучшем случае запах стальных гаек из наших карманов. А этого добра на Свалке – как слепых собак нерезаных.
Потом прямо над нашими головами на бреющем прошли две блуждающие «птичьи карусели». Временами они сливались в экстазе, и тогда сверху тянуло озоном.
Наученный горьким, но таким бодрящим опытом общения с этими непоседливыми аномалиями, я уже готов был задать стрекача. Но узкая и теплая ладошка Анки удержала меня на месте. И я остался вместе со своими спутниками вжиматься мордой в прокисшую известку. Причем, поскольку я за минуту до того стянул опостылевший противогаз, пришлось мне, в придачу ко всем напастям, вдыхать испарения целой батареи банок нитролака с пробитыми, как же иначе, днищами.
Однако когда мы обошли пост чингизидов, – трое чернобородых, один по виду узбек и, к счастью, ни одного молдавана с их поистине сверхъестественным чутьем на чужих в радиусе пистолетного выстрела, – именно Анка невольно заставила нас с Гордеем призадуматься, верно ли мы поступили, не став торговаться с бандитами.
Второй, дополнительный проход в Агропром не сулил нам ничего хорошего уже по первому впечатлению. А такая неприязнь как первая любовь – всегда самая стойкая.

Глава 15. «А» и «Г» шагают по трубе

I'm on the nightrain
Ready to crash and burn.
«Nightrain», Guns N' Roses

У известного классика советской литературы второй половины XX века Леонида Брежнева (литературный псевдоним Генсек) было издано всего три тонких романа. Но каждый из них стал в Советском Союзе и тогдашних соцстранах настоящим бестселлером. Это была трилогия «Малая Земля», «Целина» и «Возрождение».
Не знаю, как насчет содержания этих опусов, но названия их я вспомнил не раз, пока мы пробирались к агропромовским подземным кущам глухими, кривыми и чаще всего окольными путями. Потому что земли вокруг в нормальном понимании этого слова особо не было – один выжженный грунт, болота, поросшие хилым ивняком с ольшаником, да еще нескончаемые буреломы железной арматуры, густо поросшей космами смертоносных «ржавых волос».
Мало было твердой почвы под ногами на Свалке, этой Малой Земле Зоны. Все больше – одна сплошная целина, о возрождении которой можно смело забыть на пару‑тройку десятков лет.
И вот, кажется, Свалка позади, а впереди переход на новый уровень. Но почему‑то никого из нас это обстоятельство не обрадовало.
В трехстах метрах впереди, за подозрительно ровным полем, поросшим плотным упругим клевером без тени присутствия сорняка, в обрыве пересохшего русла какой‑то неведомой речушки зияло отверстие.
Обод большой бетонной трубы, уходящей в глубь песчаного грунта. Все вокруг было изрыто какими‑то подозрительными норками, а внизу испещрено странными, совсем не птичьими на вид следами.
Труба большая – это, конечно, смотря относительно чего. Тушкан или даже слепой пес могли бы разгуливать по этой трубе, как по бульвару. Человеку же, даже вполне приземистому, полностью пролезть в трубу не получалось. Для этого нужно было согнуться в три погибели. А лучше – опуститься на четвереньки.
Но это еще полбеды.
Коварная судьба‑индейка на сей раз приготовила нам поистине иезуитское испытание. Справа от бетонной трубы из оврага торчала еще одна. Тех же размеров и свойств, разве что она выступала из обрыва на лишний метр вперед, а бетонные края были обломаны и сильно раскрошились.
В остальном же они выглядели как два автономных «трубопрохода», и сейчас нам предстояло сделать верный выбор.
Наши мнения сразу разделились, и совсем не пополам, это бы еще куда ни шло. Наше единство раскололось ровно на три части. И ни один из партнеров не желал уступать.
Гордей сразу предложил вернуться. Он считал, что с бандитами Чингиза при большом желании можно договориться. При этом дополнительный финансовый транш за убитого поморника и моральные издержки его хозяина Гордей благородно вызвался взять на себя.
– Ты не транш, ты огонь вызывай‑ешь на себя, – сверкнула глазами Анка. – Неужели ты думаешь, что они простят тебе нападен‑ние на их человека?
– Ну, – пробормотал очкарик, опустив глаза и ковыряя носком сапога делянку заячьей капустки, – в этом мире, к сожалению, все продается и все покупается. Значит, нужно просто вписаться в эту структуру мироздания, мимикрировать под нее.
– Просто вписаться в трубу он не хочет. А мими… крими… тьфу ты!
Она в сердцах сплюнула, делая вид, что не замечает наших с Гордеем изумленных взглядов. Обычно сдержанная и невозмутимая – вот она, прибалтийская кровь! – Анка сейчас была на себя не похожа. Ее глаза блестели, щеки раскраснелись, и она смотрелась очень привлекательно в своем благородном негодовании.
Тогда мы с Гордеем в один голос спросили, чего же, собственно, желает сама благородная донна.
– Благородная дон‑на желает вылететь в труб‑бу, – усмехнулась она, поглядывая на нас с откровенным вызовом. – И желат‑тельно целой и невредимой.
– Мне этот путь не нравится, – покачал головой Гордей. – И детектор ведет себя как‑то странно. Периодически высвечивает «danger», но слабо, вполнакала.
– Тогда давайте решать, – заключила девушка. – Ведь среди нас есть Трубач – он‑то уж должен разбираться в труб‑бах.
Вот так всегда! Кто‑то заведет в черт‑те какую глушь, а Гоше потом расхлебывать.
Хотя, справедливости ради, весь наш нынешний рейд – целиком и полностью моя затея.
Ну еще, в известном смысле, – проклятого Стервятника. Уж он‑то небось сидит сейчас в аду на раскаленной сковородке, попивает «ведьмин студень» и посмеивается, на нас глядючи с высоты своего замогильного положения.
И я стал решать.
– Ты привела нас сюда, Анка, и ни разу не сбилась с пути. Уже бывала здесь, да?
Она кивнула.
– И на ту сторону перебиралась? По этим трубам?
Она вновь кивнула, хотя мне показалось, после некоторого колебания.
– И что там внутри?
Анка молчала.
Гордей взял ее за руку. Ласково сжал тонкие пальчики. Заглянул девушке в глаза.
– Анна, скажи, пожалуйста, что там – внутри?
Он кивнул на два отверстия, зияющих в крутом склоне обрыва.
– Я… я не знай‑ю, – призналась она. – Не помню.
– Пьяная, что ли, была? – недоверчиво воззрился на нее молодой ученый.
– Не пьян‑ная, – кратко пояснила она.
Было заметно даже невооруженным глазом, что ей совсем не хочется вспоминать подробности своего последнего путешествия по агропромовской трубе.
– Я была… без чувств.

Год назад Анка из клана наемников попала в переделку. Нарвалась на анархистов, называющих себя в Зоне «Матросы порядка». Их отличительная черта – морская символика и любовь к полосатым тельникам, так что даже телогрейки зимой они красят в синие и белые полосы.
Верховодит у «матрасов» вожак по кличке Стакан Портвейна, городской алкоголик, насмотревшийся в раннем детстве революционных фильмов, наслушавшийся Цоя и в один прекрасный день сбрендивший на всем этом комплексе идей по полной.
Наемников вообще в Зоне активно не любят, а у Портвейна имелся на них давний и больной зуб. Поэтому он решил поквитаться за двоих товарищей, перешедших когда‑то дорожку одному из крестных отцов‑сталкеров Зоны, просто поймав любого из наемников.
И вдоволь натешиться над ним, прежде чем сбросить связанным по рукам и ногам в ближайшую «жарку» или «зыбь». Это любимый вид казни у Портвейна, хотя он называет ее гораздо ученей и выспренней – «эксклюзивный метод политического террора, интегрированный в местную инфраструктуру».
Я вообще заметил, что если рядом с тобой кто‑то излишне часто употребляет слова «инфраструктура», «интегрированный» или «эксклюзивный» – не лишним будет оглядеться, нет ли поблизости мощной жарки. Скорее всего, она уже для тебя давно и заботливо приготовлена.
А уж за одно словцо «население», столь любимое всеми без исключения чиновниками вплоть до самых верхов, я бы расстреливал без суда и следствия. Почему я их должен любить, когда они нас даже за людей не считают – мы для них, видите ли, только «население»! Тараканы с крысами, между прочим, тоже население, и их на планете Земля гораздо больше, чем людей.
Как Анка угодила в ловушку, она в своем рассказе умолчала. Я ее понимаю: кому охота выставлять на всеобщее обозрение свои проколы. Наемники – тоже люди, им иногда тоже свойственно влипать в истории.
Когда же она решила подороже продать свою жизнь, ее забросали светошумовыми гранатами. Сразу убивать загнанную в тупик девушку в планы анархистов не входило. Портвейн всегда питал слабость к лучшей половине рода человеческого.
Последним, что она запомнила перед тем, как отключиться, были зияюшие в речном обрыве два круглых отверстия и собственное горькое разочарование, что тело отказывалось ей подчиняться.
Очнулась девушка уже по ту сторону прохода. Жива, целехонька, хотя и сильно контужена. И стала обратно выбираться. Но теперь уже обходным путем, потому что позади ее ждала смерть.

– Кто же тебя вытащил? И как транспортировал через трубу?
– Нашлись, видать, добрые люди, – пробурчала наемница. – Двужильные.
По всему видать, разговор ей был неприятен и она хотела сменить тему. Но дело для Анки – превыше всего. Поэтому она не задумываясь привела нас к зловещим трубам, справедливо полагая их лучшим выходом со Свалки.
Мы с Гордеем поочередно хмыкнули, но промолчали.
И Анка стала делить три на два.
Получался остаток. Им девушка сочла Гордея, мы же с напарником из мужской солидарности дружно предложили ей каждый свое общество в трубопроводной прогулке.
С минуту поспорив, было решено, что по левой трубе пойду я, а по правой – мои спутники. У каждого из нас имелась карта на случай гибели любого из группы.
У меня – оригинал, в кожаном планшете, укрытом на груди. У Гордея – копия, тоже скрытая на теле, но неизвестно где. Лично я не исключал, что очкарик запросто способен разместить ее даже на заднице, исходя из собственных аналитических соображений, смысл которых недоступен нам, простым смертным сталкерам.
Анка хранила карту Стервятника в своей милой и очаровательной головке. Я ни на йоту не сомневался, что прежде чем совершить якобы «просто дурацкий жест под воздействием женских эмоций» девушка запомнила карту до мельчайшего штришка и даже царапины на краешке листа.
Гордею почему‑то так понравилась перспектива предстоящего путешествия в обществе дамы, что он широким жестом сделал мне поистине царский подарок. А именно – отсыпал в карман горсть своих личных гаечек, довольно увесистых, кстати говоря.
Я попытался отвертеться, но он заговорщицки поманил меня, самую малость оттопырил карман на боку моего комбеза и жестом фокусника указал внутрь.
– Глянь‑ка, маэстро!
Маэстро глянул. И присвистнул. В относительной полутьме моего кармана вновь прибывшие гайки слабо светили ядовитыми кислотными тонами.
– Люминесцентный состав. Моя рецептура, – не без гордости пояснил Гордей. – В трубе они будут светиться еще ярче.
Я горячо поблагодарил напарника – чего‑чего, а светящихся винтиков‑шпунтиков в моем захудалом сталкерском арсенале еще не бывало. Затем подошел к своей трубе, показавшейся мне вдруг разверстыми вратами преисподней, и осторожно заглянул внутрь.
Там было темно, пахло сыростью, но дно выглядело вполне сносным, а главное – сухим. Только песок с обрыва и засохшие плети болотного вьюнка, который здесь, как и вся прочая флора Зоны, гораздо толще и длиннее своих нормальных аналогов.
– Я буду периодически тикать тебе на ПДА, – пообещал Гордей. И первым подтолкнул меня ко входу в неизвестное.

Оглядываться я не стал, хоть и не особо верю в эту примету. Просто ухватился за край трубы, подтянулся и влез внутрь.
Покосившись, я увидел, как справа Гордей подсаживает Анку. Мысленно пожелал им удачи и достал первую гайку. Она тут же слабо засветилась в полутьме туннеля.
Примерившись, запустил ее – недалеко, метров на восемь.
Навострил уши, прислушиваясь к тому, как она падает и катится с глухим звяканьем.
А потом пошел вперед. Туда, где еще не стихли отзвуки металлического эха.
Гайка лежала в мелкой лужице, которую я тщательно осветил допотопным фонарем‑жужжалкой еще советского производства.
Удобная и простая штукенция. Жмешь пружинную рукоятку, и лампочка вспыхивает. Батарейки же вместе с аккумуляторами в Зоне нередко отказывают. Поэтому механический вариант в таких местах, как эта труба, практически незаменим.
Вода прямо по курсу меня не обрадовала, но это мог быть просто конденсат.
Следующая гайка так же хорошо легла на дно трубы, заставив его отозваться сухим щелчком. Там уже не было луж, а значит, отныне следовало остерегаться случайного комка жгучего пуха, хищного гриба‑невидимки или даже горизонтального «трамплина».
Иногда эти американские горки Зоны могут вписываться в предложенные обстоятельствами габариты – подобно жидкости, принимающей форму сосуда. Реагируя на внесенную массу (скажем, на сталкера) «трамплин» разряжается, высвобождая при этом колоссальное количество энергии. Но разрядится он, конечно, и в том случае, если в него влетит хорошая такая гайка…
Чем дальше я продвигался по трубе, тем больше сомнений возникало у меня относительно оставшегося пути. Почему никто не пользуется этим проходом? Ведь Агропром уже много лет привлекает к себе самых предприимчивых и опытных сталкеров. О тамошнем хабаре ходят разноречивые легенды, но ведь не случайно тот же Бай называет площадь бывшего НИИ и прилегающие к нему территории не иначе как Эльдорадо (а вот Гордей так величает Свалку, кстати).
И что они все там находят?
Была причина для сомнений и чисто физическая.
Очень скоро я почувствовал, что не могу дальше брести, согнувшись в три погибели. Спину порядком ломило, шея затекла, и вдобавок сильно разболелась голова.
Подсознание тут же услужливо стало пихать в мозг мыслеобразы книжных впечатлений детства. Вот, например, жестокие средневековые короли, годами державшие своих врагов в тесных клетках, где нельзя было ни лечь, ни толком разогнуться. Очень скоро от такого издевательства человек элементарно сходил с ума. Я вот, к примеру, шел по низкой трубе всего десять минут, а уже начал ощущать неприятный, гнетущий дискомфорт. А что со мной будет, скажем, лет через пять?
Поразмыслив, я решил попробовать опуститься на карачки и продолжить путь гусиным шагом. В этом виде спортивного многоборья у меня был большой опыт со времен срочной службы.
Армия вообще закладывает в человека множество на первый взгляд абсолютно ненужных и откровенно нелепых навыков. Например, умение скрести битым стеклом паркет в ротном кубрике, очищая его от грязи и застарелой мастики – ядовито‑оранжевой жидкости, которая отсутствует в природе, а встречается только в армии. Стойкий навык хождения на руках по «дороге жизни» – длинному многоуровневому турнику, предварительно щедро смазанному жиром неизвестного происхождения заботливой рукой твоего комвзвода.
А чего стоит древнее искусство засыпать в любое время и в любом положении, включая вертикальное, за рекордный норматив времени! В жизни «на гражданке» оно мне впоследствии не раз пригодилось, к тому же я полностью избавился от бессонниц и заодно научился спать на спине.
Последнее качество весьма льстило большинству женщин моей последующей гражданской жизни, ведь это положение спящего, как известно, свидетельствует о силе, уверенности и основательности натуры твоего компаньона по подушке и простыне.
В принципе, если надо, я могу спать и на животе…
Спустя всего лишь десять минут моего похода по трубе на карачках я уже всерьез подумывал, не перейти ли теперь на ползучий образ жизни.
Вдобавок периодически пищал зуммер ПДА – Гордей напоминал о своем присутствии в этой реальности.
Я резко выбрасывал руку, чтобы злобно ударить по кнопке звукового сигнала, и в результате валился на задницу.
После этого я искренне желал напарнику счастливого дальнейшего прохождения его трубы – чтоб он застрял там, проклятый очкарик! – и, кряхтя, стоически продолжал путь.
Опять появились лужи. От них крайне неаппетитно пахло, и перспектива ползти по ним на брюхе буквально сводила меня с ума.
Зато в ходе перемещения на карачках голова прочищается лучше, чем пивом в похмельное утро понедельника.
Уже через три минуты после очередного приземления на пятую точку я не смог поддерживать прежний темп движения и резко сбросил скорость. Зато тут же вспомнил, что подобный спринт называется вовсе не гусиным, а утиным шагом!
Я даже притормозил при этом открытии.
А при чем же здесь гуси? У меня что, уже мысли начинают путаться? Значит, Гордей не зря предупреждал меня, что в замкнутых, но протяженных пространствах у человека порой изменяется способ мышления, нередки пространственные галлюцинации, звуковые и осязательные фантомы, и так – до полной потери ориентации.
Я как сейчас слышал его вкрадчивый голос в ушах:
«Если почувствуешь, что мысли начинают цепляться одна за другую, учти – это первый признак фантомов. В этом случае, Гоша, тебе следует ухватить себя за кончик носа и посильнее ущипнуть. Кончик носа, Гоша, одна из наиболее чувствительных частей нашего тела. Поэтому щипай, не бойся – лучше оторвать себе полноса, чем прозевать гравиконцентрат!»
Так что теперь со стороны я являл собой, наверное, самую нелепую и идиотскую картину, которую только может создать обкурившийся художник‑авангардист. Далеко выбрасывая вперед голенастые ноги, я словно сумасшедшая лягушка, которая решила подкрасться к мирно спящему комару почему‑то без помощи передних лап, шлепал на карачках во тьме кромешной, швыряясь в нее светящими гайками, отчаянно сопя и изредка чертыхаясь.
Это в темноте еще не было видно моего носа, изрядно покрасневшего и уже начавшего заметно припухать из‑за постоянных щипков! А все проклятый очкарик!
Ну ничего, мне бы только выбраться из этого бетонного тубуса! Я его так ущипну справа в челюсть – мало не покажется!
На этой мысли я вздрогнул и резко остановился.
Передо мной лежала гайка. И при виде ее, такой обычной, невинной стальной шестереночки, мои руки в мгновение ока покрылись пупырышками до локтей.
Ага!
Это же гусиная кожа – ну конечно, гусиная, а вовсе не утиная! Фантомы тут ни при чем, меня бес попутал. Просто мой организм, с легкостью минуя головной мозг, уже давно сигнализировал мне мозгом спинным об опасности. И эта опасность сейчас исходила от гайки, на которую секунду назад я едва не наступил.

Если вы думаете, что способны во тьме, лишь изредка освещаемой электрической жужжал кой, отличить одну гайку от другой, такой же фактуры и того же диаметра, вы сильно заблуждаетесь. Правда, у меня было две подсказки.
Во‑первых, я наткнулся на гайку слишком рано – закинул‑то я ее, судя по звуку, метров на двадцать дальше. Она просто не могла находиться так близко.
Во‑вторых, она не светилась. Все гайки, которыми я проверял дорогу вперед, светились – пусть и слабо, но вполне различимо в трубе.
Эта была просто гайка. Без всяких признаков светящегося налета.
Я перевел дух, вытер пот со лба и посветил фонариком на ближайшие пять метров.
Само собой, там лежала еше одна гайка. А возле нее еще парочка. И дальше – целая куча.
Это была новость не из приятных, и ее следовало сначала обдумать, а уж потом продолжать движение.
Я привалился спиной к покатой бетонной стене, с наслаждением вытянул гудящие, натруженные ноги и стал размышлять.
Конечно, я не первый из сталкеров, кто использовал этот маршрут, чтобы проникнуть на территорию НИИ «Агропром». Более того, я вообще далеко не первый из сталкеров. А по неспортивному ориентированию на местности, наверное, даже и не сотый. Но у меня тоже голова на плечах имеется. И собирать в темном тесном туннеле гайки своих предшественников вряд ли придет в голову нормальному человеку.
А вот ненормальному…
Или не человеку…
Я вскинул жужжалку, как дуэльный пистолет, и принялся метр за метром обшаривать стены и пол исполинской трубы. Постепенно диаметр световых кругов увеличивался, выхватывая из тьмы трещины и выбоины. Я уже, признаться, ожидал увидеть белеющие в электрическом свете костяки незадачливых сталкеров, какие‑нибудь пыльные кучи тряпья, из которых торчали бы ребра и позвоночники бедолаг; вздумавших однажды прогуляться по этой трубе смерти до Агропрома и обратно.
Но дно трубы было пусто, если не считать все новых и новых россыпей гаек. Может, это подпольный склад сталкерского инвентаря?
И тут я увидел бюрера.
Потому что по какому‑то наитию решил на всякий случай оглянуться.
И чего уж там – заорал от неожиданности.
Низкорослый уродец стоял, широко расставив ноги на бетонном полу, и что‑то делал мощными, жилистыми руками.
Это было все, что я успел разглядеть в неверном свете фонаря, который тут же погасил. Потом быстро шагнул в сторону, чтобы вжаться изо всех сил в холодную стену трубы. Для этого пришлось по‑кошачьи выгнуть спину, а она и без того тупо ныла всеми залежами солей на загривке.
Мозг тем временем, получив пищу для ума, быстро проанализировал мгновенную картинку. И я понял: бюрер что‑то жрал. Скорее всего разрывал тушку крысы или тушкана. И это для него не предел: взрослый половозрелый бюрер способен с легкостью оторвать человеку руку или голову.
Тогда я осторожно попятился, моля всех Хозяев Зоны, чтобы под сапогом не хрупнула очередная гайка. И стал задом отодвигаться от опасного места, держа фонарик наизготовку.
Если бюрера и можно срезать в прыжке первой же автоматной очередью, то только если очень повезет, и ты угодишь в его жизненно важные центры. А где у этого мерзкого уродца эти самые центры, я имел весьма смутное представление.
Зато я знал, что у бюреров ко всему прочему еще и отвратительный характер. Это настоящие холерики Зоны и всегда готовы на какой‑нибудь дикий, абсолютно бессмысленный поступок. Прибавьте к их дурному нраву отлично развитые способности к предвидению, а заодно и телекинезу.
Скорее всего этот местный гоблин отлично мог рассмотреть меня на всем протяжении трубы. И то обстоятельство, что он до сих пор еше не набросился мне на плечи, изумляло меня больше всего.
Точно в подтверждение над моим ухом просвистела гайка. Пролети она чуть правее – угодила бы точнехонько в висок. Мысль придала мне сил, а реакциям – реактивности. Я развернулся и задал стрекача, вновь согнувшись горбатым медведем и каждую секунду ожидая получить увесистой гайкой по хребту.
За спиной тут же зашлепали маленькие босые лапки: шлеп‑чмок, шлеп‑чмок, шлеп‑шлеп‑шлеп – это озорной старичок Людоед Людоедыч где‑то проскакал по лужице на одной ноге и вновь устремился за мной вприпрыжку.
Шансов оторваться tу меня было маловато. Разве что оставалось немного сил и литра два дыхания.
А потом я остановлюсь и от бедра полосну его из АКМа!
Но сил хватило, даже еще осталось. Труба, прежде прямая и ровная, как шест Гордеева колдометра, неожиданно свернула узким патрубком влево. И я, моля судьбу, чтобы отверстие больше не сужалось, с разгону неожиданно завис на самом краю бетонной кишки, отчаянно размахивая руками, чтобы удержать равновесие.
Настигший меня с радостным ворчанием бюрер, как менее инерционная система, успел‑таки притормозить, чертяка. Главным образом потому, что с разгона въехал мне в спину острым костяным подбородком, так что над моим хребтом страшно клацнули зубы. Да нет, какие там зубы – зубищи! Чем он их тут чистит, челентано гребаный, если даже по звуку понятно – со стоматологией у бюрера все в полном порядке.
Это была моя последняя мысль в трубе, после чего я с гортанным криком баклана, страдающего несварением желудка, вывалился… наружу!

Человек, которого я увидел, едва сделал первый шаг из объятий подземного туннеля на мать сыру землю, уже по первому впечатлению показался мне очень неприятным.
Бюреру, кстати, тоже. Тот издал зубовный скрежет, потом закашлялся, заперхал и моментально юркнул обратно, в бетонную тьму.
А еще он казался смутно знакомым. И через минуту я уже вспомнил, где его видел прежде.
Это был старый фильм ужасов «Чернокнижник». Ужасов там, правда, было мало. Но вот герой оказался вполне колоритный, поэтому и въелся в Мою память как пороховые крупинки в ладонь.
В черной длиннополой одежде, скрывающей ноги; с седыми, почти серебристыми, волосами и совсем без оружия, он восседал на толстом суку тополя, давно утратившего зеленоватый пигмент коры. Листвы на дереве также не водилось, по всему видать, уже много лет. Однако оно было живым, полным жизненных соков и поэтому выглядело неожиданно светлым, почти белым тоном на фоне траурных одеяний монстра. Тот был, безусловно, гуманоидом, хотя его лицо казалось каким‑то стертым, смазанным.
Гуманоид в черном спокойно смотрел на меня узкими щелями глазниц. Думаю, у него непременно имеется и что‑то вроде третьего глаза над переносицей. Иначе как эти твари воздействуют на здешнее мутировавшее зверье? Как управляют зомби, гоняют с одного уровня на другой огромные стаи крыс и натравливают их на плоть или псевдособак, просто так, для собственного развлечения?
Страшная усталость немедленно навалилась мне на плечи, и я сел на землю. Привалился спиною к бетонному сколу трубы и тупо смотрел на контролера.
В том, что это контролер, у меня не оставалось ни тени сомнения. Теперь сразу встали на свои места все странности моего неуклюжего перехода сюда, в бывшие территориальные владения засекреченного НИИ.
Самое главное, мы отыскали новый проход в Агропром, но не приобрели билета. А тут в салоне контролер. Этого, увы, следовало ожидать.
Глазницы контролера несколько раз открылись и вновь сомкнули створки. У них, как у птиц, рассказыват в свое время Комбат, глаза закрываются пленкой, точно перегородкой. И когда его глаза закрыты, контролер видит вокруг себя другим, телепатическим зрением.
Мутант чуть приподнялся, подался вперед и спрыгнул наземь. Высоты было не меньше семи метров, но он приземлился мягко, как кошка.
Пора было готовиться к смерти. Я отчаянно надеялся лишь на то, что контролеру хватит меня одного и он уйдет прежде, чем Анка с Гордеем выберутся из своей трубы. Все‑таки мы провели с ней классную, незабываемую ночь. А Гордей вообще отличный парень. Если бы можно было…
– Я не убью тебя, – тихим, бесцветным голосом произнес мутант. И я почувствовал, что в моем сознании мягко ворохнулось что‑то шероховатое, инородное, чужое. Видимо, он уже проник в мое сознание и овладел им. Быстро у него это получается…
– Ты можешь не обращаться. Внутренним зрением. К тому, кто шел параллельно, – чуть громче сказал контролер. – Они не выйдут. Пока не поговорим.
Контролер говорил короткими фразами, точно разделял свои мысли на отдельные, строго отмеренные дозы. От этого в моей голове царила легкая сумятица, и порою приходилось достраивать логические связи между отрезками его слов.
– Не убивай их, – тихо попросил я. Хотя и не верил ни единому слову могущественной твари.
– Я ждал лишь тебя, – бесстрастно сказал мутант. – Хочу говорить. Потом уйду.
– Хорошо, – кивнул я. – Чего ты хочешь?
– Обмен, – ответил он. – Нужна вещь. Ты можешь найти. Тебе тоже нужно знать. Другое. Я скажу.
– У меня ничего нет, – возразил я. – Хотя я не отказался бы от денег. Целой кучи баксов. Чтобы жить дальше.
Кажется, я тоже начал говорить как он, отрывистыми фразами. Ну, на что не пойдешь ради взаимопонимания!
– Деньги будут, – сказал контролер. – Все будет. Найди мне вещь.
– Что это? И где? – Я едва не махнул рукой.
Точно беседовал сейчас с Комбатом или Анкой в собственной избушке, развалившись на диване. А не привалившись к бетонному остову радиоактивной трубы от смертельной усталости и вдобавок под мертвенным взглядом мутанта. Такого, который не боится в Зоне ровным счетом никого.
– Там, куда идешь. Трубка. Есть отверстия. Сколько?
Он слепо повел головой, точно приглядываясь к чему‑то, что видел лишь он.
– Не знаю. Не вижу. Ты отыщешь. Принесешь.
Час от часу не легче. Если эта штуковина, о которой шипит контролер, и вправду на «Звероферме № 3», так туда нужно еще добраться. И не многовато ли уже для меня всяких труб?
– Должен дойти. У тебя есть Защитник.
Я тупо смотрел на мутанта, не в силах переварить очередную галиматью. Как‑то это все выглядит фальшиво, точно в плохом научно‑фантастическом романс: пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю…
– Я знаю это. Ты не поймешь. Просто принеси. Трубка. Отверстия. Цвет сухой травы. Твердой.
Ага, соломы, значит. А о каком Защитнике он только что говорил? Об Анке, что ли?
– Не человек. Защитник. Поможет. Защитит.
Похоже, у контролера понемногу кончался гуманистический завод. Он уже говорил отдельными, отрывочными словами. Видать, нелегко ментальным монстрам дается наш великий и могучий. А по‑украински, интересно, они шпрехают?
– Ты обещал сказать. Про другое, – напомнил я.
Удивительная все‑таки штука – человеческая натура. Только что холодным потом покрывался при виде Смерти. А когда старушка обещала отсрочку, враз другой коленкор. Фу‑ты, ну‑ты – откуда только взялись этот расслабон, эта развязность!
– За тобой идет снорк. Берегись.
– Что он хочет? – спросил я, чувствуя, как из легких выходит весь воздух. Но вовсе не кратчайшим путем, как можно подумать, а в переносном смысле. Тем не менее горло сдавило изрядно, так что я чуть не поперхнулся, Аника‑воин.
– Отправили за тобой. Хочет убить. Забрать знаки.
С минуту я тупо соображал.
– Знаки – это карта?
– Это не карта. Неправильно понимаешь. Знаки. Берегись снорка. Иди на восток.
И прежде чем я успел опомниться, мутант необычным, удивительно плавным движением обогнул меня и скрылся в зарослях ивняка.
Я долго смотрел ему вслед, разинув рот. А потом еще столько же времени не мог как следует вдохнуть положенного мне природой атмосферного давления. Видимо, его компенсировало мое собственное давление изнутри.
Оно просто распирало меня, и казалось, сердце вот‑вот лопнет к чертям псевдособачьим вместе с диафрагмой. Так бешено колотилось оно сейчас, счастливо избежав зубов бюрера и когтей контролера.
– «А» и «Г»… – прошептал я. – «А» и «Г»… шагали по трубе.
Хорошая мантра, дыхание тут же начало восстанавливаться!
– «А» упало… «Г» – пропало… Кто остался вне трубы?
Я и остался. Второе «Г». Гоша Трубач.
А что у нас с остальным алфавитом?
Я несколько раз согнулся и разогнулся, восстанавливая кровообращение в пояснице. Крутнул плечевой пояс, сокрушенно потер спину, – ну и твердый же подбородок у этого старикана, – после чего поплелся ко второй трубе. Мне пришлось трижды подпрыгнуть, и лишь на четвертый я уцепился за кромку раскрошенного бетона.
Из глубины галереи на меня пахнуло холодом и уже привычной сыростью. Никаких признаков моих напарников пока не наблюдалось.
Тогда я подхватил автомат наизготовку, снял с предохранителя и зашагал туда, откуда никак не хотели появляться Анка с Гордеем.
Ну, бюреры, погодите! Кто не спрятался, я не виноват.

Глава 16. Долина Забвения

Motorbreath
Its how I live my life.
«Motorbreath», Metallica

Анку я нашел в десяти минутах быстрого хода на карачках. В отличие от меня, дылды стоеросовой, она девушка миниатюрная, и подобный унизительный способ передвижения Анке не знаком. Тем не менее я встретил ее, живописно ползущую вдоль трубы в гордом одиночестве и мокром камуфляже.
Старая любовь не ржавеет, и через минуту я уже держал ее в объятиях, стараясь не сжимать слишком уж сильно. У нее оказался обширный ушиб внешней поверхности бедра и как‑то совсем уж неудачно подвернута стопа все той же левой злополучной ножки. Ползти она, может, и смогла бы, а вот ковылять оказалась уже не в силах.
– Что тут у вас стряслось? – спросил я, когда миновали первые восторги пылкой встречи.
– Бюреры, – процедила она сквозь зубы, морщась от боли.
Та‑а‑ак! Нужно что‑то срочно предпринимать.
Стянув сапог и затем бережно, но тщательно ощупав ее лодыжку, стопу и пальчики – мадам, ожидал этого случая всю свою сознательную жизнь! – я быстро наметил точки приложения высших сил. После чего коварно, без предупреждения и предварительных ласк, дернул ее ногу под правильным углом.
Специалисты скажут, что в этом случае отек начнется быстрее и обширнее. Я же скажу – быстрее и спадет, у меня есть собственный опыт самолечения ног в таких неприятных случаях. Весь вопрос – как дернуть и зачем.
Минут через пять Анке и впрямь полегчало. Она привалилась спиною к моему крепкому мужскому плечу и быстро, кратко и точно рассказала, что за напасть приключилась с ними в трубе. А самое главное, меня очень интересовало, куда же исчез Гордей.
Если просто пошел за сигаретами, то еще ничего. А если остался прикрывать отход, то мама не горюй. С бюрерами правило трех стволов, конечно, действует. Но с бюрерами числовое значение формулы в последнее время автоматически расширяется до счастливого числа «семь».
Набрал семь стволов – и будет тебе в схватке с мерзкими желто‑белыми карликами счастье. Насчет толерантных же ничего сказать не могу, благо не имею такого захватывающего жизненного опыта.
По словам девушки, карлики‑телепаты навалились на Анку с Гордеем примерно в то же время, что и на меня. Стратегия была та же: выскочили из темноты с тыла и принялись обстреливать нашу сладкую парочку булыжниками и обломками кирпича. Побивать камнями практически. Прямо суд шариата какой‑то в средневековых восточных деспотиях!
Анка с Гордеем были начеку и возразили на это градом автоматных очередей. Бюрера с его толстой бледной шкурой, конечно, просто так не завалить, тут нужно бить прицельно, желательно из «винтаря». И в глаз. Потому что нос и подбородок у них сооружены примерно из одного твердостойкого материала, с которым я нынче уже имел возможность познакомиться.
– Мне, правда, показал‑лось, что они не собирал‑лись брать нас в оборот по‑серьезному, – высказала Анка свое первое ценное предположение за сегодня. – Старал‑лись держаться от нас подальше, ментально не воздействовали – так у меня от них обычно голова болит.
– У вашего брата, пардон, сестры, от чего только она не болит, сердешная, – довольно неосмотрительно ляпнул я. – Оказывается, теперь еше и от бюреров. Учтем на будущее.
– Ты, кажется, что‑то себе навоображал лишнего? – грозно повысила голос наша хрупкая напарница. – Или считаешь, что теперь, после той ночи, можешь мне хамить, когда заблагорассудится?
Я счел разумным промолчать, только для виду промычал что‑то обиженным бычком. Иногда лучше мычать, чем говорить.
– Тогда заруби себе на носу, милый.
Ее миниатюрный пальчик со свистом рассек воздух в опасной близости от моего распухшего носа, и без того подвергшегося сегодня многократной экзекуции.
– В том, что произошло между нами, – сто процентов ничего личного. Это была тактическая операц‑ция. Операц‑ция, и только.
Вот теперь, кажется, кто‑то из нас двоих откровенно врет. А поскольку я пока молчу…
– Гм… – хмыкнул я. – Операция?
– И только, – набатным эхом откликнулась она.
– Ладно, – кивнул я. – Когда снова можно ложиться под нож?
Она смерила меня горящим взглядом – само негодование.
А потом как ни в чем не бывало продолжила рассказ об их с Гордеем злоключениях.

Что и говорить, когда нечего говорить? Видно, мы лишь тогда по‑настоящему и живем, когда умираем от любви. А все остальное – вечные тренировки и бесконечные попытки очередного подхода к снаряду.
Наскоро посовещавшись, напарники решили, что Анке следует пробираться вперед, на случай, если я уже выбрался из своей трубы. А Гордей попытается в одиночку на время сдержать натиск бюреров. И девушка заковыляла к выходу.
Но очень скоро Анка выбилась из сил и опустилась на бетон, прямо в холодную стоячую жижу. В этой трубе было не в пример грязней и темнее, нежели в моей уютной норке.
Последние метры она уже кое‑как ковыляла, пока не повстречала меня. И все это время Анка периодически слышала далеко за спиною одиночные выстрелы. Это прагматичный Гордей экономил боеприпасы.
– Что бы ты ни дум‑мал, я все равно очень рада тебя снова увидеть, – призналась она. Может, там был и легкий румянец – не знаю, в темноте не видно. А, может, я даже коснулся губами изящного завитка волос на ее шее – ничего не помню, все как в тумане.
– Идти сможешь? – спросил я.
– Постараюсь, – неуверенно пообещала она.
Чувствовалось, Анка очень расстроена своими болячками. И решила сразу расставить точки над «ё».
– Понимаешь, в клане бойцов по найму не одни только киллеры, снайперы или громилы с квадратными челюстями. Есть разведчики, лазутчики вроде ниндзя, даже экономисты и те есть. Во всяком случ‑чае, после «Янтаря» лучшие химик и физик – у нас.
Я удивленно приподнял бровь.
– А что ты думал? Правильно оценить и классифицир‑ровать хабар, определить свойства неизвестных пока что артефактов так, чтобы избежать излишней огласки, – это все делают тож‑же наши люди. Специалисты высшей квалификации.
– А ты? – осторожно спросил я. – У тебя какая… классификация?
Вопрос был, конечно, интересный. И опасный – можно легко схлопотать по шее. Но нужно отдать Анке должное: в своей жизни она дело всегда ставит превыше личных интересов. Как и Гордей, кстати.
Эх, до чего же мне до них еше пахать и пахать над собой! Стр‑р‑рах, как далек я от народа.
– Я специалист по сбору информац‑ции, – ответила она. – Также в мои обязанности входит ее первичная обработка, предварит‑тельный анал‑лиз первой степени и последующая транспортировка ее клиенту согласно договору. И я вовсе не обязана уметь метко стрелять из всех вид‑дов стрелкового оружия, бегать кроссы, разбираться в аномалиях, как твой Гордей, и вообще – быть твоим телохранит‑телем. У меня, если хоч‑чешь знать, совсем другая специализация.
– Ну, я что‑то такое с самого начала и предполагал. Хотя не отказался бы, если бы ты немножко поохраняла мое тело, – дипломатично заметил я.
– Не дождешься, миленький.
– Я уж понял. И кому же ты «транспортировала» мою карту?
– Во‑первых, карта не твоя, а сталкера по кличке Стервятник, – улыбнулась девушка. – Ты ее просто присвоил, пользуясь обстоят‑тельствами… м‑м‑м… непреодолимой силы.
– Угу, – кивнул я. – Только я‑то их как раз и преодолел.
– Оставим пока юридическую стор‑рону дела, – предложила она. – Иначе, уверяю тебя, ты очень скоро будешь полож‑жен на обе лопатки.
– Если твои лопатки будут рядом, я бы не возражал, – лениво протянул я.
Она шаловливо шлепнула меня ладошкой по губам.
– Не отвлекайся, нам еще нужно отсюда выбираться. А во‑вторых, если тебя еще интересуют мои планы…
– Очень, очень интересуют, – немедленно подобрался я, как охотничий пес‑спаниель, почуявший поблизости утку.
– Тогда могу поставить тебя в известность. Ту копию, которую я позаимствовала у тебя… на время…
Она сделала выразительную паузу.
– Я не считаю документом, полностью заслуживающим доверия. В конце концов, это всего лишь ко‑ пий‑я, а в нынешний век фотошоп‑па можно состряпать любую фальшивку, которая будет отличаться от оригинала одним‑единственным нюансом, к примеру. Но именно этот нюанс может посадить любит‑теля копий в такую глубокую лужу – ой‑ой!
Я пожал плечами. Вовсе незачем подозревать меня во всех смертных грехах. В конце концов, уж не настолько я и всесилен.
– А оригинал карты Стервятника я так и не видела. Поэтому мне и сравнивать не с чем ту копий‑ю, что, по твоему мнен‑нию, прочно хранится в файлах моей гениальной головы. Ты же постоянно носишь его с собой, у сердца, верно?
Она задорно подмигнула мне.
– А ты что, хочешь, чтобы я носил ее в плавках? – огрызнулся я.
В этот раз она совсем не обиделась, хотя вполне могла бы.
Вместо этого она осторожно ощупала ногу, поморщилась, но не издала ни звука. Затем внимательно огляделась по сторонам. И лишь теперь обратила внимание на красную сливу у меня под переносицей.
– Кто это тебя так?
– Ты будешь смеяться, но это Гордей, – печально вздохнул я. – Если бы не его спецметоды психомедицины, я бы сейчас дышал ровнее.
– Угу, ясно. А где же Гордей?
– Да тут я, тут, – неожиданно послышался неподалеку будничный и невозмутимый голос очкарика.
Партнер! Я аж чуть не прослезился, мама дорогая.
С минуту мы напряженно вслушивались в шаркающие шаги, а затем он возник из темноты. Картина была в высшей степени героическая.
В изрядно пострадавшем комбезе, с расцарапанной щекой, автоматом в одной руке, положение «дулом кверху» по моде палестинских партизан, и подозрительным брезентовым свертком в другой, Гордей выглядел как грозный бог войны Арес, который только что навел шороху в подземельях Аида, устроив там форменную «зачистку».
– Здравствуй, Бим.
– Здравствуй, Бом, – пожал плечами очкарик‑воитель.
– Ну рейнджер, чисто рейнджер! Чак и Норрис в одном лице.
Я сдержанно приложил ладонь к ладони в скупом аплодисменте. И, не сдержавшись, зашипел как кот – они были здорово содраны, местами до мяса, еще когда я отирал спиною трубу.
Анка с любопытством глядела на мешок. Гордей со значением встряхнул его, и я едва не расхохотался. Судя по стальному звяканью, мешок был полон гаек!

Выбравшись из трубы, мы решили обсушиться, наскоро закусить и обговорить план дальнейших действий. Моя неожиданная встреча с контролером произвела на партнеров большое впечатление.
Я вкратце пересказал им содержание нашей беседы без галстуков. Однако утаил кое‑какие детали. Мне почему‑то не хотелось говорить Гордею и Анке о таинственном Защитнике, который известен контролеру.
Честно говоря, сначала я думал, что мутант имел в виду девушку – не зря же она из клана наемников, а тем сам Черный Сталкер велел защищать патрона. Но теперь, после энергичной беседы с Анкой, это предположение рассыпалось в прах. У нее, видите ли, узкая специализация. А у меня, между прочим, – снорк! И тот скорей всего уже наступает нам на пятки.
Впрочем, им и впрямь за глаза хватило вести, что за нами идет снорк.
– Чертова тварь, – выругался Гордей. – И кто же его науськал?
– Я вижу, вокруг нашей скромной экспедиции начинают прямо‑таки роиться чужие секреты и тайны, – резонно заметил я. – Так приходит мирская слава?
– Когда придет снорк, он тебе объяснит, – сухо сказал Анка. И озабоченно потрогала больную стопу.
– У тебя еще ушиб бедра, Аня, – напомнил Гордей, старательно отводя взгляд.
Аня? Вот еще новости!
– Да, кстати, как тебя угораздило? – полюбопытствовал я.
Анка молчала, сосредоточенно массируя ногу. Я бы на ее месте этого не делал – только стимулируешь процесс отекания.
– По дороге припечатала к стене бюрера, – неохотно пояснил Гордей.
Похоже, ему было неприятно вспоминать этот ускользнувший от меня эпизод их похода по трубе. Еще бы: мужчина, вполне способный – и умеющий! – управляться с оружием, допустил то, что в их расположение ворвался опасный противник.
Да я бы на его месте просто умер бы от стыда!
– Вот как?
Чтобы не травмировать лишний раз самолюбие напарника, я решил свести все к шутке.
– Хотел бы я оказаться на месте этого бюрера. Такой прелестной ножкой – и прямо в душу…
– Тогда бы ты не разговаривал с нами тут, – пожал плечами Гордей. – Бюрер‑то сдох.
Тут я уже иначе взглянул на нашу спутницу.
– Завалила бюрера? Одним ударом ноги? Гм… Это что – моя гиря?

* * *

Моя гиря – это все, что я сумел запомнить из инструкций Комбата, когда ему пару лет назад вдруг вздумалось поучить меня восточным единоборствам. Кажется, так назывался один весьма эффективный удар ногой, который Володя не преминул продемонстрировать мне на мне же самом.
Уже потом, немного отлежавшись в родной избушке, я самостоятельно попытался отработать «гирю» последовательно на своем диване, дубовой столешнице и даже стопке кирпичей, предварительно облитых водой и заботливо замороженных в холодильнике.
Итог моих тренировочных единоборств с бытовой техникой – 3:0 в пользу объединенной сборной Дивана, Стола и Кирпичей. Причем столешница выиграла у меня особенно эффектно: развернувшись после моей неуклюжей «гири», она неожиданно метко врезала мне по лбу, лишь по счастливой случайности просвистев острым углом мимо правого виска. Так что я натурально ощутил себя Урфином Джюсом, против которого взбунтовался предмет его собственной меблировки!
Наверное, это у меня просто мозги слегка тряхануло – столешница‑то дубовая, сам выбирал.
Даже то обстоятельство, что спустя полчаса таких домашних тренировок мой старенький диван вдруг ни с того ни сего задумчиво развалился, вовсе не добавило мне психологии победителя. Зато две последующие ночи я провел на жестком полу, как стоик и истинный пес‑самурай. Подложив под голову диванный валик, я отрешенно размышлял о нравственных законах внутри себя и параллельно внимательно изучал звездное небо над головой – в свое время пришлось оклеить астрономическими картинками из какого‑то старого атласа весь потолок избушки, потому что тупо не хватило обоев.
«И почему я раньше никогда не видел этого неба? – с горечью думал я. – Не обращал на него внимания, вечно ходил, угрюмо уставясь вниз, чтобы не вступить в какой‑нибудь гравиконцентрат. А ведь там, в небесах, под стропилами, и есть настоящая жизнь; там‑то, наверное, и устроено истинное счастье. А тут, на полу – одна лишь только видимость».
Потом я засыпал, и во сне все домашние пауки, живущие на потолке, под стропилами, горячо аплодировали мне всеми своими суставчатыми ногами.
Так продолжалось ровно две ночи, пока один из наиболее рьяных пауков‑философов не свалился мне под утро прямо на лицо, переживая, видимо, пароксизм абсолютного небесного счастья.
Когда ты просыпаешься от мохнатого прикосновения восьми зубчатых ног – я, случаем, не забыл упомянуть, что вокруг Зоны даже домашние пауки имеют весьма жуткий вид и здорово превосходят своих прочих собратьев? – хочется больше уже никогда не ложиться в этом месте. А также в этом доме и даже желательно – на этой улице.
Гадливо кривясь и часто бегая под умывачьник, я содрал с потолка свой небесный мир до последней репродукции и выгнал пауков из дома пульверизатором и щеткой. После чего остервенело сколотил диван обратно и улегся на него, сочиняя будущий обет. Обет был прост: живи как жил и никогда не занимайся восточными единоборствами. И. кстати, хорошо бы еще прикупить дихлофоса – в жизни всегда пригодится.
Заодно пора бы уж и Леську навестить. Отдохнуть душой и телом после пережитого душевного и мозгового потрясения.
Так я еще долго валялся на диване в мечтах, вполне довольный собою, и беспечно качал ногою, пока не…
– Не только ногой, – подала наконец голос упорно молчавшая доселе Анка, возвращая меня из мира воспоминаний в суровую действительность. – Бюрер уже догонял меня, и я, не оборач‑чиваясь, врезала ему по сусалам рукоятью пистолет‑та. Просто попала удачно, вот и все. Они ведь ниже нас.
– Прямо в глаз, между прочим, – с гордостью уточнил Гордей.
После их совместного с Анкой путешествия в трубе наш молодой ученый, по всей видимости, взвалил на себя роль адвоката прекрасной наемницы. Если так – нелегко же ему придется.
– Повезло, – оценил я.
Тем не менее акции Анки как боевой единицы нашего отряда в моих глазах вновь рванулись ввысь, словно коэффициент неведомого мне Доу‑Джонса. Интересно, а это один человек, как Маркс‑и‑Энгельс, или их все‑таки двое?
– А после оглянул‑лась, гляжу, он валится прямо на меня. Так еще и бедром наподдала. Припечат‑тала, в общем, к бетону. Для верности, – объяснила девушка. – В результат‑те все вот это место…
Она отстегнула ремешки и задрала штанину.
Мы с Гордеем тут же непроизвольно вытянули шеи, внимательно изучая область поражения. Там и вправду расплывался большой синяк.
– Хват‑тит уже пялиться! – сердито прикрикнула на нас истребительница бюреров. – Лучше придумайте, как мы теперь дальше пойдем.
Узнаю женщину: сначала она вас бьет каблучком в библейские места, а потом требует носить ее на руках: она, видите ли, ноготь сломала.
По счастью, у Гордея имеется аптечка, не чета моей, пусть даже и военсталкерской. И там лежат всякие пузырьки и ампулы, между прочим, не в стекле, а в твердой полимерной упаковке. В них содержатся медикаменты, мази, тоники… думаю, что и анаболики – мы же не биатлонисты какие‑нибудь.
Лечение при помощи этой аптечки оказалось быстрым и эффективным, я даже облизнуться не успел.
Гордей вкрадчивым голосом старикашки Айболита – полюбителя зверей (и птиц, заметьте, и птиц!) велел Анке вытянуть ногу. И когда та со скрипом зубовным неуклюже ткнула его носком в грудь, ловко поймал сапожок, расшнуровал узкое голенище, быстренько стянул обувку и, примерившись, моментально ввел девушке в районе подъема дозу какого‑то препарата.
Прямо через носок, без всяких предварительных дезинфекций и соблазнительных спиртовых протирок.
После чего жестом фокусника продемонстрировал нам шприц.
В его пустой полости были хорошо заметны остат‑ ки‑лепестки утлой перегородки.
– Сначала вливается антисептик, он нейтрализует до девяноста процентов воспалительных инфекций, известных на сегодня науке, – важно пояснил Гордей. – А потом препарат, способный в кратчайшие сроки стабилизировать процесс опухания. И – вуаля! – полностью обратить его в кратчайшие сроки.
– А скоро они наступят, твои сроки? – полюбопытствовал я у Гордея.
– Скоро, – кивнул Гордей. – Ну, что, потопали?
– Понесли, – кивнул и я. После чего с готовностью подставил Анке крепкое мужское плечо.

Всякий, кто гулял с любимой девушкой пешком по ночной Москве, Питеру, Казани или Харькову, но только не в Зоне ЧАЭС, прекрасно знает: эти хрупкие и нежные существа, обутые в тесные туфельки на каблуке‑шпильке, способны с легкостью отмахать пятнадцать километров без видимой устали. И даже без краткого захода в городской туалет, что для меня, например, всегда было, хоть и по‑малому, большой этической проблемой.
Может, именно поэтому Анка, несмотря на припухшую ногу, довольно уверенно хромала рядом с нами. Она уже отказалась от помощи наших могучих рук и широких плеч и ковыляла, изящно опираясь на крепкую ветку, которую я выломал ей в ближайшем орешнике.
Там же мы обнаружили несколько следов, по виду свинячьих. Но звери так потоптались и порылись под деревом в поисках старых, не проросших орехов, что мы определили принадлежность следов больше по их хаотическому переплетению, нежели на основании морфологии копыт.
– Натоптали как свиньи, кабаны тупые, – в сердцах заявил Гордей. И мы приняли его версию за основную рабочую.
– Если это стадо псевдоплоти, тогда она уже давно рыщет далеко отсюда в поисках корма, – сказала Анка. – А если кабаны – нужно удвоить внимание. Припять‑кабан всегда держится в пределах своей территории.
Мы с Гордеем дружно щелкнули предохранителями.
Дурацкая привычка – ставить оружие на предохранитель в Зоне. Но у меня это железное правило было еще со времени срочной службы. Кроме того, зафиксированный предохранитель создавал у меня, как ни странно, иллюзию спокойствия и относительной безопасности. Разумеется, только когда мы двигались по открытым местам. А здешние места и вправду были открыты всем ржавым ветрам в округе.
Но так пустынно и дико здесь было не всегда.

Одно из сталкерских названий этой дороги к Аг‑ ропрому – Долина Забвения. Тут тянулись унылые поля серой, некогда выжженной и так никогда и не поднявшейся в полный рост травы.
Анка мрачно взирала на пепел, который отказывалась принимать здешняя земля, и без устали повторяла:
– Огонь. Это все огонь… Господи, как я ненавижу огонь.
Мы с Гордеем несколько раз пытались вывести ее на откровенность: откуда вдруг такая фобия. Но Анка лишь отнекивалась, а когда наши расспросы становились особенно настойчивыми, грубо посылала нас лесом, полем и даже таким ландшафтом, где и «Аншлаг» ни разу не гастролировал. А они, наверное, уже побывали с концертами даже в аду, причем, по моим прикидкам, должны были пользоваться там дьявольским успехом.
Тогда мы оставляли ее в покое и делились друг с другом знаниями и байками об этом угрюмом уровне, в конце которого нас ждал большой куш.
Если, конечно, покойный Стервятник не соврал.

Прежде здесь были разбиты делянки экспериментального растениеводства, и одному Черному Сталкеру известно, какой озимый горох тут колосился.
Приятель Комбата военсталкер Тополь в свое время участвовал в операции, целью которой было уничтожение этих делянок. Кажется, уже после Первого Выброса на них выросло что‑то странное. А уж после Второго ходить по здешним лужкам и огородам стало просто небезопасно. Участились случаи пропажи людей – в том числе весьма опытных сталкеров.
Последней каплей стало исчезновение какой‑то важной ученой шишки с «Янтаря». Тогда решено было опытные делянки уничтожить, а все работы ботаников и микробиологов, которые тут раньше велись, свернуть и ликвидировать.
Тополь рассказывал потом под большим секретом, что такой жути, как в Долине Забвения, он не встречал и на более опасных уровнях. Туманно намекал на живые изгороди, ходячие лопухи и хищный турнепс. Может быть, и сочинял, конечно, в душе посмеиваясь над наивным Трубачом.
Но я точно знаю, и не только от Тополя, что в Долине военные сталкеры обнаружили Академика – то самое научное светило, что пропало там три месяца назад. За месяц с Академиком произошли разительные перемены: он оброс шерстью, раздался в плечах и постоянно бубнил что‑то себе под нос.
Как открылось, но, увы, слишком поздно – он неустанно повторял какие‑то идиотские заповеди о вреде питания растительной пищей, об уникальности здешней хищной флоры – иначе обитателей Делянок и не назвать. А также о сверхчеловеке‑симбионте, которым Академик якобы уже стал. Симбионт, по его словам, состоял из тесного содружества человеческого организма и вьющихся полевых растений и должен был стать прообразом нового Человека Растительного.
Военсталкеры втихую посмеивались над несчастным безумцем, понимающе крутили пальцами у виска и готовили на вертолете специально оборудованное место для транспортировки Академика на Большую Землю. Все это время они аккуратно выжигали экспериментальные делянки вместе со всеми растениями напалмом и ранцевыми огнеметами.
Окончилось все очень печально.
Участники операции собрались у границы полей и с брезгливым интересом наблюдали, как в пламени корчатся ходячие растения, как с диким ревом и пронзительным визгом пытаются вырваться из огня пылающие стволы низкорослых деревьев и саженцев. А вдоль делянок бродил безумный ученый, причитая над своими питомцами и громко цитируя вслух труды Мичурина вперемежку с Менделем.
На него уже никто не обращал внимания. Операторы огнеметов, разумеется, были поглощены своей нелегкой работой, зорко следя, чтобы из очага огневого поражения не вырвался ни один растительный монстр.
Тут еще, как назло, на прорыв пошел гигантский картофельный куст, раскидистым щупальцам алчных ветвей которого позавидовал бы и Великий Кракен.
Воспользовавшись всеобщим замешательством, Академик пробрался в вертолет. Не задумываясь, убил пилота со штурманом – из его груди неожиданно рванулись наружу толстые плети гигантской виноградной лозы и задушили летчиков, – а затем каким‑то образом сумел запустить двигатель и попытался поднять «Камова» в воздух.
Командир группы майор Зимин, видя это, собственноручно произвел несколько предупредительных выстрелов из табельного оружия, целясь впритирку с кабиной пилота. Но Академик уже набирал высоту на полных оборотах. Тогда Зимин отдал приказ открыть огонь на поражение.
Видимо, он знал что‑то такое о нынешнем состоянии Академика, что давало ему полномочия в случае нештатной ситуации уничтожить даже дорогущее воздушное судно.
Прицельный залп из четырех подствольных гранатометов повредил «Камову» обе турбины, и тот неуклюже упал в двух километрах к северо‑западу от горящих делянок. Когда группа Зимина в обход пылающих участков добралась до вертолета, тот уже догорал.
Вот только останки Академика в обугленном остове «Камова» обнаружить так и не удалось. То ли огонь был слишком жарким, то ли тот вывалился из кабины еще на лету.
– Пришлось в графе «наличие тела» ставить прочерк, – невесело пошутил тогда Тополь. – Но с тех пор ваш брат‑сталкер, кто по Долине Забвения ходил в Агропром, не раз рассказывал, что встречается тут странное существо. Странное – и страшное. Но что да как – ничего сказать не могу. Не видел собственными глазами, а на свете найдется не так‑то много глаз, которым я могу поверить.
И он хлопнул по плечу друга Комбата. А друг Комбат хлопнул того в ответ по лбу. Переглянулись товарищи и пошли проветриться, поспарринговать на свежем воздухе, свои «гири» потренировать.
А я свой рассказ закончил, и дальше мы почти полчаса шли молча, психуя и выцеливая в три автомата каждый треск и шелест.
Пару раз нам встретились зомби. Думаю, в любом другом месте они давно бы уже рассыпались по косточкам.
Но, видимо, Долина Забвения способна долго поддерживать внутренние энергетические ресурсы не только растущих из земли, но и попирающих ее ногами. А эти и впрямь еле шевелили копытами, когда прошли мимо нас точно брейгелевские слепые – нестройной вереницей, извивающейся точно гусеница. На нас никто из них не обратил ни малейшего внимания. Зато мы смотрели на живых мертвяков во все глаза.
Сколько я ни живу возле Зоны, до сих пор никак не могу привыкнуть к виду этих ходячих трупов. Если первые смотрелись еще ничего, на многих были сносно сохранившиеся комбезы и сапоги, то вторая команда умрунов, протопавших следом за своими более свеженькими собратьями по несчастью час спустя, выглядела просто ужасно. И дело было даже не в одежде.
Их тела настолько сильно тронуло разложение, что лохмотья комбезов слиплись отвратительной коркой с гниющей человеческой плотью, слизью и странным красноватым налетом. Точно вся команда предварительно хорошенько вывалялась в сухом песке. Только я никогда не видел красного песка.
Разве что когда застрелил здоровенную, дурную псевдоплоть в пересохшем русле Совиного ручья, где вода когда‑то намыла из земли широкие песчаные террасы. Она продолжала кидаться на меня, хотя я истратил на нее уже три магазина «Калашникова», и затихла, только когда я подобрался к ней сзади и влепил контрольный выстрел в мозжечок. Спасибо Комбату, в свое время он научил меня определять, где у этих настырных тварей расположены какие жизненно важные органы.

А самое паршивое, что замыкал эту вереницу умрунов, которые раскачивались на ходу и невнятно мычали, точно идущее на вечерней зорьке домой стадо, мой давний знакомец. Растрепанный как воробьишка маленький Эдик Гасанов.
Я смотрел на него, на его опушенную голову и безвольно болтающиеся руки‑крюки, смотрел и никак не мог сглотнуть подступивший к горлу ком.
А он просто шел и меня не видел. Да, наверное, и не мог больше видеть ничего, кроме нескончаемой, выбитой десятками ног тропинки, уводящей его из тяжелого похмелья долгого небытия в окончательное и абсолютное Ничто.

Эдик пропал полгода назад, после того как подобно мне вдрызг проигрался в карты. Наверное, он тоже хотел подзаработать, отыскать какой‑нибудь хабар, но для маленького чернявого мойщика посуды из «Лейки» такая экспедиция в Зону была равносильна верному самоубийству.
Обычно в барах на Зоне моют посуду и выполняют другую грязную работу девчонки. Просто бывшие третьи, четвертые или тридцать вторые красавицы своих школьных классов из самых разных украинских и российских местечек по каким‑то причинам однажды делают свой выбор. Добровольно и осознанно переходят в категорию «официальных шлюх».
Но те хоть приходят сюда по собственному желанию, никто их не неволит. Эдик же приневолил себя сам.
Сначала он попробовал сходить в качестве отмычки со старым Фаридом, который тогда уже начал выходить в тираж и вообше не имел за душой ничего святого. Черный Сталкер смилостивился над Эдиком, и в тот раз он унес из Зоны ноги. Один из четырех отмычек‑дурней, решивших набраться у Фарида полевого опыта.
Этого Эдику хватило, и он пошел к Хуаресу.
Хуарес, как всякая акула капитализма, в принципе не лишен сантиментов. Это меня не удивляет: у кого‑ то из старых добрых писателей я однажды прочел, что сентиментальность – вообще неотъемлемое свойство жестоких и сильных натур.
Эдик Гасанов действительно приневолил сам себя. Он рассказал Хуаресу, что приехал в Припять заработать денег на операцию для больного брата. В принципе вместо брата Эдику выгодней было бы выставить жену или ребенка. Это подействовало бы сильнее на сентиментальную, но жестокую натуру Xvapeca. Сроку у Эдика было полгода, за это время он должен был оплатить счета и наскрести на пересадку брату какого‑то больного органа. Он подробностей мне не сообщал, а я тогда не шибко интересовался.
Хуарес выслушал Эдика и предложил ему половинчатое решение. Вполне в стиле нашего хабар‑ барона. Он готов был устроить Эдика в «Лейку» или какой‑нибудь другой бар, может быть, даже в стороне от Периметра. Но подходящей должности для маленького азербайджанца у Хуареса не было, и он придумал для него статус «ночного посудомоя».
– Грязной посуды всегда много. Мыть не перемыть, мать ее перемать. Пока осмотришься, приглядишься, а там, может, и найдешь дело поприбыльней, ара.
Эдик подумал‑подумал, потом засунул свою нефтяную гордость подальше и с прилежанием взялся за посуду в «Лейке». Устраиваться в другой бар империи Хуареса, подальше от Периметра, для него не имело смысла. Только у самых границ Зоны можно сорвать хороший куш, заработать шальные деньги и свалить с ними на Большую Землю.
В итоге проработал он три месяца, перемыл гору посуды высотой с Эльбрус, но оказия так и не свалилась на его кудрявую черноволосую голову. После своей первой и последней ходки за Периметр с Фаридом Эдик боялся Зоны как огня. Он окончательно уверился, что сталкером ему не быть, и обратился к единственному занятию, которое еще могло в принципе принести ему хорошие деньги.
Подобно мне он взял в руки карточную колоду.
Его теперь все чаще видели в «Лейке» по вечерам возле суконного стола, задолго до ночной рабочей смены. Он играл рисково, иногда выигрывал, но чаще не везло. Спустив весь вчерашний заработок, он понурой походкой отправлялся в посудомойку, где яростно драил сковороды, кастрюли и тарелки, глотая невыплаканные слезы и мечтая о завтрашнем Большом Банке.
Кончилось все, как и у меня. Эдик проигрался в пух и прах, залез в долг, опять проиграл и дальше уже покатился вниз, ничего не видя перед собой, кроме замасленных королей, червей и валетов.
Утром выяснилось, что он проиграл большие деньги.
Очень большие по меркам маленького полунищего азербайджанца, который до этого откладывал каждый доллар на операцию брату.

Я лично верю, что с братом так оно и было – у азербайджанцев очень крепки родственные узы. Круче их в этом отношении только китайцы, но тем не привыкать из века в век кормить свою менее удачливую родню. У них, говорят, даже государственных пенсий как таковых нет. Рис – пожалуйста, сам расти его в ближайшем канале и ешь, а пенсию – выкуси!
Вечером Эдик не вышел на работу в посудомойку. Любомир – в сущности, неплохой мужик – закрыл на его прогул глаза: один раз. как говорится, не… этот… Ну, вы поняли.
Потом, когда он не вышел из своей каморки на второй и третий день, девочки‑официантки пошли его проведать. Мало ли что с человеком может случиться, вдруг валяется за дверью, и некому стакан воды поднести.
Ну они ему и предложили стакан. Перцовки. По славянской простоте душевной.
Он им ответил из‑за двери такими словами, что девочки в ужасе побежали обратно в «Лейку». Десятка они, конечно, не робкого, официантки из нашей «Лейки», и в ответ могут так послать матом, что сразу вознесешься на третий этаж недостроенного дома. Но слова, сказанные Эдиком из‑под двери, показались им самым что ни на есть ужасным азербайджанским проклятием. А кому же охота быть проклятым, да еще в рабочее время?
Лично я думаю и даже догадываюсь, что именно сказал им измученный до смерти угрызениями совести и беспросветом жизни Эдик Гасанов. Ну, конечно же, это:
– Бафли саталлар тигында! Да канца, пилят!
Что еще может сказать восточный человек блудницам, когда он пребывает в состоянии, близком к моральной клинической смерти?
Если и не дословно, то, думаю, очень близко по содержанию.
А на четвертый день Эдик Гасанов покинул свою каморку еще до рассвета, помолился на восток и ушел в Зону.
Как он перебрался за Периметр, как миновал кордоны и камеры слежения, не имея толком никакой сталкерской практики, кроме одной ходки отмычкой, – никто не знает.
Но три месяца назад Комбат как‑то при мне вскользь обронил, что видел Эдика в Темной Долине. Тот бродил на заброшенных фермах – тоже, между прочим, бывшая собственность НИИ «Агропром», его подсобное хозяйство. По его бесстрастному лицу и понурому виду Комбат сразу определил – зомбированный.
Так что даже окликать не стал. Какой смысл?
Больше Комбат о Гасанове ничего не говорил, а спрашивать, что он сам делал на опустевших агропро‑ мовских фермах, я счел бестактным.
И вот теперь я вновь повстречал Эдика. Хотя лучше бы я его не видел.

– Старый знаком‑мый? – кивнула Анка, безошибочно определив направление моего взгляда. Оказывается, некоторые девушки всегда стопроцентно знают, когда смотрят не только на них, но и на других людей тоже. Хотя какой Эдик теперь человек? Волчья сыть, травяной мешок…
– Знакомый. Но не старый, – сухо ответил я, не сводя глаз с сутулой спины последнего из зомби. Те шаркали по земле босыми ступнями, покрытыми трупными язвами, истекающими гноем и сукровицей, так что под многими отвратительно чавкало.
Анка не выдержала и отвернулась. Гордей же смотрел на живых мертвых, бледнея с каждой минутой. Потом облизнул губы, спохватился, вытер рот носовым платком и тихо пробормотал:
– Забвение… Это забвение. Теперь я понимаю.
Я молча пожал плечами. Что говорить, когда нечего говорить?
– Гоша, – твердо сказал очкарик. Если нам, не приведи Господь, подвернется на пути супермощный… телепат…
«Уже подвернулся», – напомнил мои внутренний голос. Но я дал ему подзатыльник и затолкал поглубже, на самое дно души.
– То мы с ним не справимся, – механическим голосом древнего Робота Вертера произнес я.
– Да, – эхом откликнулся Гордей. – Не справимся.
Он помолчал минуту, тщательно подбирая слова. В принципе я и так предполагал, что он собирается сказать. Но иногда человеку нужно дать высказаться. Иначе трудные и горькие слова застрянут в нем тугой пробкой, и им придется искать другой естественный выход из человеческого организма на поверхность.
Потому что мысль изреченная есть ложь.
– В общем, если нас захватит ментальный противник и мы не сможем ему противостоять, я тебя очень прошу, Гоша… Очень прошу, чтобы ты…
– Слуш‑шай, – решительно уперла руки в боки Анка. – А давай я тебя сейчас сама пристрелю?
– Зачем?
Гордей заметно побледнел, но упрямо сжал губы.
– Для общего развития!!! – чуть не в лицо заорала ему Анка.
Ого, кажется, у нас назревает дискуссия.
– Ты не права, – медленно и раздельно произнес Гордей.
Они принялись наперебой осыпать друг дружку колкостями, уже не обращая в пылу полемики ни грамма внимания на скорбную процессии шатких тел. И только я увидел, как последний из зомби вдруг остановился.
Медленно, тяжело повернулся.
С трудом приподнял голову, до того безвольно опущенную на грудь.
И глянул на меня в упор.
Я молча смотрел на него.
Его глаза были по‑прежнему бессмысленными и стеклянными, как у снулого карпа. Но потом Эдик вдруг поднял тонкую кривую руку, всю в иссохших струпьях язв, у которых больше не осталось пиши в этом жалком теле.
И помахал мне.
Это было именно так и никак иначе – он махал на прощание рукой.
Я натурально офигел.
Эдик тяжело повернулся. Руки его вновь безвольно упали, вытянулись вдоль тела. И он медленно побрел, нагоняя своих.
А я, само собой, продолжил стоять вместе со своими напарниками. Даже не окликнул его, скотина. И, значит, каждый из нас остался при своих. Но я еще долго смотрел ему вслед. И в голове роились странные, нездешние мысли.

Глава 17. Восьмой круг Ада

Do you bury те when I'm gone?
Do you teach me while I'm here?
Just as soon as I belong,
Then it's time I disappear.
«I disappear», Metallica

«Они шли нам навстречу. И скорей всего как раз оттуда, куда ведет нас сейчас карта Стервятника. Но что там делали зомби? Почему ушли и куда направляются – как все это узнаешь? Разве что спросить у контролера?»
– Ты чего бормочешь? – опередив на шаг, заглянул мне в глаза Гордей.
– Да вот появились кое‑какие мысли. Нужно их подумать.
– Так, может, поделишься соображениями? Одна голова хорошо, только если ты не профессор Доуэль.
Я украдкой глянул на Анку. Она вела себя молодцом, ковыляла бодро и держалась рядом с Гордеем вполне уверенно. Час назад Гордей сделал ей еще одну инъекцию, и я к своему удивлению убедился, что ее стопа не только не распухла сильней, но опухоль даже как‑то стабилизировалась. Во всяком случае, Анка хоть и морщилась, но идти могла, и мы почти не останавливались на передых.
Надо будет стрельнуть у Гордея его чудодейственный препарат заодно с двойным шприцем – мало ли для меня судьба еще заготовила кротовых ям и дорожных колдобин.
Мои соображения напарники выслушали терпеливо, но каждый остался при своем мнении.
– Зомби бродят, насколько мне известно, по всем уровням Зоны. И то, что мы их повстречали, вовсе не значит, что теперь должны идти по их следу. Даже если он и совпадает частично с нашим вектором движения по карте. Ты давно сверялся, кстати?
Если мы и делали в пути остановки, то не столько из‑за Анки, сколько из‑за меня. Было очень неловко садиться отдельно от нее с Гордеем, настороженно озираться по сторонам как заяц и разворачивать карту, чтобы уточнить и подкорректировать наш маршрут. К тому же в последние два часа у меня возникло странное ощущение. Мне вдруг стало казаться, что карта сама меняет направление.
Стрелки, нарисованные некогда Стервятником на листе этой странной бумаги неизвестно чем, вдруг начинали отклоняться. Будто они были стальными вертушками туристических компасов, а не этими вычурными указателями, больше похожими на стрелы охвата и разгрома немецкой группы армий «Центр» под Москвой.
Локации, изображенные на карте, тоже меняли свои очертания. И по мере нашего продвижения в глубь района бывшего Агропрома площади уже пройденных нами территорий уменьшались, а предстоящие локации, напротив, ширились и росли.
Поначалу я был уверен, что мне все это только чудится. Потом меня осенило: контролер, который ждал нас на выходе со Свалки, еще тогда взял меня под ментальный контроль, и вся эта чертовщина – следствие телепатии!
Но зачем ему это надо? А шут его знает.
Но вот в чем нестыковка: и Гордей, и Анка более‑ менее точно представляют себе весь маршрут и без меня.
И если Анка еще может сомневаться и объяснять некоторые изменения вектора движения неточностью своей копии, то Гордей целых полчаса внимательно изучал карту Стервятника. А с его поистине фотографической памятью досконально запомнить план не составило бы труда и за пять минут.
– Ты как гениальный сыщик – только объектива в ясном глазу тебе и не хватает, – пробурчал я, глядя, как ученый зыркает на карту и шевелит губами.
Прикидывает, значит, в уме расстояния из пункта А до пункта Б. И все это – с учетом весьма вольного масштаба карты, помноженного еще и на коэффициент безумия Стервятника, в которое он впал незадолго перед тем, как сгинуть.
Вот это я понимаю – высшая математика!

Так или иначе, теперь у меня голова окончательно пошла кругом. Мысли, одна другой безумнее, роились в мозгу, но я не мог ни с кем поделиться своей бедой, иначе меня тут же признали бы сумасшедшим. Да я бы на их месте первым измерил мне температуру!
– Если ты попался мне навстречу, значит, нам с тобой не по пути! – фальшиво напел Гордей, облекая тем самым свою аргументацию уже в художественную форму. Тоже мне Макаревич, мать его за ногу!
Кажется, я выразился вслух?
– В моем присутствии попрошу не выражаться, – зыркнула недобрым глазом Анка. – Лично я предпочитаю Янку Дяг‑гилеву, Егора Летова и «Секс пистолз». А не всяк‑кую там попсу голимую.
– Это «Воскресение»‑то попса? – фыркнул Гордей.
– Положим, секс я тоже люблю, – признался я. – А вот пистолз – не очень.
– Бог ты мой, Гоша, кто все эти люди? – всплеснул руками восхищенный Гордей, как всякий истинный ученый, далекий от шоу‑бизнеса.
– Не знаю, – беспечно отозвапся я. – Фашисты какие‑нибудь.
– Сам ты фашист, – презрительно буркнула Анка. – Эт‑тих людей и их музыку должен знать весь мир. И когда‑нибудь они победят.
– Свят‑свят‑свят, – удачно срифмовал я. И столь же удачно увернулся от очередной нежной девичьей оплеухи.
– Обращаюсь к тебе как к профессионалу фанерной песни, – тут же принялся заклинать меня Гордей. – Ты этих янок и егоров, наверное, должен знать?
– Не фанеры, а секвенсора, – сурово поправил я, грубо уязвленный в самое дышло. – Сам ведь мне жесткий диск вставлял, не помнишь?
В эту минуту наша спутница недвусмысленно указала нам, что ей необходимо на минутку свернуть с дороги. Зная, что минуткой тут, как правило, не обойдешься, мы внимательно обозрели местность, где Анка намеревалась стыдливо уединиться.
В тридцати метрах справа рос куст довольно‑таки густого ивняка. Достаточно, чтобы укрыться от любых нескромных глаз и вместе с тем постоянно оставаться в пределах видимости двух верных друзей. Пусть и только лишь в качестве соблазнительного силуэта, волнующего всякого здорового мужчину со зрением хотя бы минус четыре.
Дальше простиралась равнина. Лишь в паре километров виднелись насыпные бугры явно искусственного происхождения. Известняк или белая глина – толком не разобрать даже в полевой бинокль. Впрочем, они лежати в стороне от нашего маршрута, а вздумай кто‑нибудь особо неприятный выскочить оттуда, Анка успела бы не только доделать все свои дела, но еще и пролистать свежую утреннюю газету.
В особенности мне понравилось, что вокруг ивняка густой пыльно‑зеленой щетиной росла живая трава‑ мурава. Настоящая, не какой‑нибудь там полимерный ковер или сетка из капроновых волокон, каких немало мы видели на Свалке. Даже цветочки кое‑где проглядывали, что в иные времена вызвало бы у меня щенячий восторг.
Визуально мы не обнаружили в траве‑мураве ни примятостей – ату вас, гравиконцентраты! – ни желтых проплешин – верный признак того, что под слоем дерна зреет мощная «жарка». Детекторы аномалий безмолвствовали. Брошенные нами гаечки пролетели по идеальным, не возмущенным никакими аномалиями траекториям.
В общем, мы благословили Анку, и она бесстрашно зашагала муравой к вожделенному ивнячку.
Процедура отправления естественных надобностей в полевых условиях Зоны к этому времени была нами уже отработана безукоризненно. Анка остановилась, не дойдя семи контрольных метров – счастливое все‑таки число, – и, примерившись, зашвырнула в ивнячок первую свою гайку. Оттуда с рассерженным чириканьем вылетела какая‑то пичуга и полетела прочь, искать где потише и где нет непрошеных гостей.
Вполне нормальная на вид птичка – комок перьев, два крыла и раздвоенный хвост. Ни тебе зубов, ни второй пары крыльев, ни ядовитых игл не наблюдается. Добрый знак.
Поэтому после того, как Анка зашвырнула в кустики еще пару гаечек и, удовлетворенная результатом, устроилась там со всем возможным комфортом, мы с Гордеем тоже расслабились. Сели на пригорке, вытянули усталые ноги. Зажмурились – точь‑в‑точь коты на солнышке (вот только солнышка нет и до завтра точно не предвидится).
– Знаешь, Гош, а я бы сейчас, наверное, выпил.
– Да что ты?!
– Точно.
Он вздохнул. Я его понимал.
– Ну и что с того?
Помолчали.
Согласно технике безопасности каждый уважающий себя сталкер в многодневном походе старается держать в своем вещмешке заветную поллитровку беленькой. Как объяснял товарищ Горбачев с высокой трибуны офигевшим депутатам перестроечного съезда партии: не пьянства ради, но здоровья для, товарищи и гражданки! Но не выбиваясь из регламенту!
Самая ходовая водка в Зоне – «Казаки». Уж не знаю точно почему, но, говорят, она снижает действие радиации на грешный сталкерский организм. А уж радиации в Зоне хватает.
– Сейчас скрутил бы крышечку, – мечтательно произнес Гордей. – Установил бы тут, возле стаканчиков…
– Стаканчики забыл достать, – напомнил я.
– Так они уже давно стоят, ты что, не видишь? – царственным жестом указал Гордей на абсолютно пустой пригорок.
– Ах, черт, прости, дорогой, бес попутал, – делано спохватился я. – А ты, часом, не забыл сохранить бутылочку в укромном темном месте?
– Да‑да, – сладко зажмурился он. – Избегать попадания прямых солнечных лучей…
– Держать подальше от детей и беременных женщин, – поддержал я.
– И самое, самое главное, а, Гош? – умоляюще простонал он.
Мы быстро переглянулись. Заговорщицки подмигнули друг другу. И дружно гаркнули во все свои вороненые горла:
– Перед злоупотреблением – охладить!
Мы печально вздохнули, опять‑таки в унисон. Вроде и водка есть. Но пить в походе – последнее дело. Вот сделаем ночной привал, тогда, может быть, и разговеемся.
– Слушай, а куда ты в трубе бегал, пока Анка на выход ковыляла? – вволю отсмеявшись, задал я Гордею вопрос, интересовавший меня уже давно. – Отход прикрывал, что ли, партизан? Или…
Я запанибратски толкнул его в бок.
– Тоже кусты искал, как наша красавица?
– Да понимаешь, люльку любимую обронил, – усмехнулся он краешками губ. Вроде как надо мной в отместку, получается. – Вот и решил вернуться.
– Ну и как?
– Чего как?
– Нашел?
– Кого? – дурашливо вскинул брови очкарик.
– Люльку! – рявкнул я. Так что из кустов ивнячка вновь послышалось испуганное восклицание – мол, чего это там у вас, мальчики?
– Не‑а, – помотал он головой. – Унесли, проклятые ляхи. Теперь небось сидят в своей трубе, колечки пускают и хвалятся: мы типа больше не бюре‑ ры, мы теперь – чисто бюргеры! Матка, курка, яйки – нихт?
– Я воль, мон дженераль моторе!
– Йезус Мария!!
Истошный вопль крик Анки заставил нас вскочить и очертя голову броситься к кустам. И правда, хорошо, что бутылки со стаканами рядом не было – растоптали бы к чертям псевдособачьим!

Анка, к тому времени уже справившая нужду, теперь стояла в самом центре ивнячка, испуганно глядя на нас. Гордей притормозил первым у самого края травяного лужка.
– С‑с‑с‑стой! Гоша!
Но я уже и сам видел: с двух сторон импровизированный Анкин сортирчик охватывали быстро набухавшие горячим и красным две горячие дуги. Трава под ними не дымилась – ее там уже просто не было. Я в жизни не видел, чтобы «жарка» – а это была, конечно, она – так стремительно распространялась под землей. Не видели мы, и как она зародилась.
А самое главное, все мои подсчеты нужно было теперь умножать на два. Вокруг Анки закипали две «жарки», и они медленно, но верно стремились друг к другу. Как две армии на анимированной компьютерной карте, совершающие широкий фланговый охват противника.
– Она не выскочит, – замотал головой Гордей, в отчаянии пожирая глазами ивняк. – Не успеет.
Я и сам это понимал. Слишком уже велика была ширина каждой дуги, и у Анки совсем не было места, чтобы разбежаться.

Принято считать, что траектория, по которой обычно движется «жарка», – вытянутая восьмерка.
Чего‑чего, а здорово насолить и задать перца «жарка» способна даже опытному сталкеру. Кроме того, в последнее время «жаркам» каким‑то непостижимым, дьявольским образом нередко удается усыпить бдительность детектора аномалий.
Так что экран пустой, а замес, как говорится, густой!
А если пламя «жарки» еще и отбрасывает неправильные, ломаные тени, значит, она затеяла симбиоз с «изнанкой». «Изнанка» – это тоже опаснейшая аномалия, которая поможет своей подружке хорошенько пропечь тебя еще и изнутри.
Разумеется, никому при виде активно функционирующей «жарки» и в голову не придет вспоминать ее тактико‑технические характеристики. Первым делом нужно эвакуировать человека из стремительно разрастающегося очага поражения.
Общеизвестно, что беда не приходит одна.
С противоположной стороны, левее Анки, неожиданно взметнулась куча песка. Пыльное облако повисло над равниной, и мы не сразу увидели того, кто все это время крался за нами, искусно маскируясь.
Когда‑то это существо, несомненно, было человеком. Телосложение, фигура, конечности и сильно изорванная, но все еще крепко сидящая на нем армейская униформа свидетельствовали об этом факте красноречивее всех страшных мифов и легенд Зоны. Наверное, нужно перенести поистине невероятные муки и постоянно терпеть немыслимые лишения, чтобы в итоге почти потерять человеческий облик. На его голову был надет противогаз – хоть и очень устаревший, но армейского образца. А из порванного шланга периодически вырывалось тяжелое, хриплое дыхание.
Снорк – так называют этих мутантов с первых дней их появления на территории бывшей ЧАЭС. Потом Зона стала разрастаться, а с нею увеличивалось и число снорков.
Эти бродячие безумцы обычно предпочитают вести ночной образ жизни, нападая на неосторожных сталкеров сзади, прячась в развалинах домов или хоронясь в глубоких подвалах, переполненных радиоактивными сточными водами.
Своими повадками снорки мало отличаются от других хищных монстров Зоны. Даже передвигаются они преимущественно на четырех конечностях. Еще они постоянно нюхают землю, чтобы уловить запах жертвы.
Вероятно, устав осторожно и расчетливо подкрадываться, теперь снорк летел к Анке со всех ног.
Но, добежав до ближних подступов к разгорающейся «жарке», мутант резко остановился. Нагнувшись, он шумно принюхался.
И как он только способен носиться с этим резиновым мешком на голове с бешеной скоростью? Помнится, мы в армии уже после трехкилометрового марш‑ броска по летней жаре в условиях команды «Газы!» на точке конечной дислокации выливали из противогазов воду пригоршнями. А этому хоть бы что, сопит только, как паровоз, и все дела.
По всей видимости, снорк был хорошо знаком с этим родом аномалий. Он не рискнул пересечь вспухающую желто‑красную дугу, а повернулся и рысцой побежал вдоль границы «жарки». Конечно, он надеялся отыскать проход между двумя подземными дугами и ворваться через него в заросли ивняка.
Анка тем временем уже пришла в себя. Она вскинула автомат и теперь медленно вела стволом, выцеливая монстра.
Конечно, из положения лежа у нее было больше шансов попасть в снорка, непрерывно перемешавшегося по широкой дуге. Но и я, и Гордей, с тревогой сейчас глядевшие на девушку, понимали: скорее всего почва и травяной дерн уже так нагрелись под ней, что она не могла лечь, не рискуя получить ожоги колен и локтей. А «жарки» все росли и разгорались!
Какое же счастье, что там, под ивняком, по крайней мере было пятно живого толстого дерна!
Еще только завидев снорка, Гордей поспешно вытащил четыре запасных магазина к автомату и сунул их мне. Я машинально сжал прохладное железо, а он заорал мне прямо в ухо:
– Задержи его, а я побежал к ней!
После чего он кинулся со всех ног в обход «жарки», оставив меня наедине со снорком. Мутант тем временем приближался.
Первую автоматную очередь я позорно послал в «молоко». Не всякий способен точно прицелиться, когда на тебя прет безумный четвероног.
Видно, правду говорят о снорках, что они – на самом деле когда‑то пропавшие без вести сталкеры из числа сверхсрочников, которые добровольно остались на свою беду служить в Зоне за длинный рубль.
Второй раз я дал одиночным, хотя не представляю, как это у меня вышло без переключения режимов ведения огня. В таких экстремальных случаях, один на один с обезумевшим чудовищем, скрюченный палец обычно, наоборот, замерзает на спусковом крючке, и автомат тарахтит без остановки, пока не опустошится весь магазин.
Пуля прошла впритирку над башкой снорка и заставила его еще ниже пригнуться к земле. Эх, сейчас бы гранатометом из подствольника, да в самую харю, чтоб шланг отлетел к чертям псевдособачьим. И башку бы с собой захватил!
Но выстрелы ВОГ‑25 к подствольнику мирно покоились в моем вещмешке, потому что мы и без того задухарились тащиться с полной выкладкой по пыльной песчаной равнине.
Кажется, я все‑таки слегка зацепил эту тварь. Снорк неуклюже попятился и глухо зарычал, мотая своим дурацким шлангом из стороны в сторону. Из‑за противогаза его голос звучал как из консервной банки. И в сочетании с мотающимся шлангом картина здорово напоминала рехнувшегося Дарта Вейдера, вообразившего, что он – боевой слон Ганнибала.

Пользуясь секундной передышкой, я быстро обернулся поглядеть, что там делает Гордей. И остолбенел, напрочь забыв при этом и о себе, и об Анке, а самое главное – о снорке.
Боковым зрением, которое у меня развито неплохо, я видел, как снорк, точно огромный паук, на четырех лапах подбирается ко мне. Но Гордей сейчас беспокоил меня гораздо больше.
Очкарик вместо того, чтобы пытаться как‑то спасти Анку, бросил наземь автомат – боевое оружие, идиот! – и сейчас лихорадочно разворачивал какой‑то пакет. Анка обреченно стояла в кустах ивняка и молча смотрела на него.
Наконец наш безумный ученый – а как его еще назвать в такую минуту! – развернул свою штуку и зачем‑то продемонстрировал ее Анке, одновременно крикнув что‑то вроде «ловэ!».
Так вот что было в его руке! Пачка денег.
С чего он решил, что Анке в «жарке» могут понадобиться бабки, я, честно говоря, не понял. Что она там может купить, спрашивается? Пару угольков себе на могилку? Так все это в «жарке» бесплатно, бери – не хочу.
Анка отчаянно замотала головой, мол, вас не поняла, повторите сообщение.
Гордей от злости рванул на себе волосы так, что, кажется, вырвал добрый клок. И заорал так, что даже снорк присел на задницу в недоумении.
– Это «гриб»! «Гри‑и‑иб»!!! Лови…
Ах, вот оно что!
Сюрпризы сегодня сыплются на меня как из рога изобилия. Гордей, оказывается, имел при себе «гриб» и всю дорогу об этом молчал.
Как там любил напевать и даже порою приплясывать Комбат, возвращаясь из Зоны с большим и наваристым хабаром?

Я простужен, я охрип,
Но зато в кармане – «гриб»!
Не румяный гриб в лесу –
Я поганый «гриб» несу.

Остановит время он,
Будет времени – вагон,
Чтоб из зыби вылезать,
Чтоб из «жарки» убегать.

Пусть вонючий, маза‑фак,
Он всех круче артефакт!

Потому Гордей и разворачивал его полчаса – «гриб» обычно мерзко воняет и оттого был герметично упакован. Но зато, по общему мнению сталкеров, большинство из которых его и в глаза никогда не видели, «гриб» способен существенно замедлять течение времени вокруг того, кто его держит в руках. И даже иногда полностью останавливать!
Увы, мне свое время притормозить было нечем. И поэтому, повернувшись лицом к суровой реальности, я отчетливо увидел, как снорк весь подобрался, оттолкнулся по‑лягушачьи длинными голенастыми ногами и прыгнул в мою сторону.
Ну что тут можно сказать, ребята?
А самое главное, успеть?
В принципе любой приличный рэпер с правильной дикцией и подвешенным куда надо языком за то время, пока на меня летит снорк, мог бы запросто провести для вас небольшой экскурс о свойствах «гриба» и его разновидностях.
Но я, Трубач, – человек старой формации, хип‑хоп не зажигаю, поэтому ограничусь лишь кратенькой справкой. Постараюсь, во всяком случае, уложиться.
Я вообше‑то всегда думал, что это свойство «гриба» – враки. И на месте выдохшихся зыбей, где они, по идее, только и зарождаются, ни разу никакого «гриба» не видел. Даже припять‑поганку, которая, говорят, вставляет похлеще тех грибочков, которые собирают в болотах под Питером растаманы.
Вот она‑то уж точно останавливает время! Одна доза припять‑поганки – почитай, десять минут в запасе есть, две – уже полчаса. А полкило этой поганочки уже и целый день могут подарить.
Вот только есть риск остаться там, в этом подаренном дне, навсегда. Потому и вам советую: обходите все поганки стороной. А время – время, вперед!
– Вперед!
Я выпалил из АКМа все, что у него оставалось в загашнике. И снова позорно промахнулся.
А уже в следующее мгнозение лапы снорка сдавили мою глотку – так что не продохнуть.
Жить мне оставалось – как один‑единственный разок припять‑поганки нюхнуть. Да и то на расстоянии в десяток метров.
В эту роковую минуту положение спасла Анка.
Она умоляюще протянула руки, точно хотела дотянуться ими до Гордея через две «жарки», уже начавшие полыхать всерьез, и завопила:
– Я не смогу! Я не поймаю!
– Ты сможешь! Должна! – срывающимся голосом заорал в ответ Гордей. – Лови!
Значит все‑таки «лови», а вовсе не «ловэ»! Впрочем, мне, находившемуся в обществе снорка, было уже не до таких мелочей.
Однако до них, оказывается, было дело снорку!
Услышав крики Анки, он быстро повернул башку, хлестанув своим идиотским шлангом меня по щеке, и глухо заворчал. После чего мутант сделал наилучшее, что только мог совершить в этой ситуации, – он бросил меня.
После чего снорк с ходу совершил великолепный прыжок прямо в кусты ивняка.
Как раз в тот самый момент, когда Гордей прицельно метнул «гриб» в трясущиеся руки Анки!

Мне в принципе известно, что молниеносные рефлексы и гипертрофированные в результате множественных мутаций мышцы позволяют сноркам совершать длинные, на удивление точные прыжки. После чего они, как правило, просто рвут свою жертву в клочья в течение нескольких секунд.
Но воочию увидеть такой прыжок снорка мне пока что не доводилось. В результате случилось поистине страшное: снорк успел раньше Гордея и, влетев прямо в кусты, сшиб девушку с ног. А спасительный «гриб», брошенный Гордеем после долгого и тщательного прицеливания, позорно шмякнулся в тлеющую траву!
Снорк молниеносно вскочил на ноги, схватил барахтающуюся Анку и поднял ее на вытянутых руках.
От ужаса девушка потеряла дар речи.
Лишились этого дара и мы с Гордеем. С замиранием сердца мы смотрели на нее и снорка. А пламя уже плотно обхватило ивняк и только ждало удобного момента, чтобы поглотить кусты, девушку и мутанта.
Еще несколько мгновений, тягучих как кисель, снорк смотрел в глаза девушке. Потом спружинил ногами и с силой выбросил Анку из горящего круга!
В тот же миг из земли вырвались клубы дыма, языки пламени лизнули последний островок уже тлеющего дерна. Раздалось глухое мычание – так звучал крик невыносимой боли мутанта, искаженный противогазом.
Обе «жарки» соединились.
Пламя охватило ивняк полностью.
Будто породили новый, восьмой круг ада. Горящей, кипящей преисподней, где и нашел свою погибель снорк.

Глава 18. Звероферма

I'll take you where real animals are playing
And people are real people not just playing
It's a quiet quiet life.
«Animal Farm», Judybats

Если на клетке кого угодно написано «Слон» – не верь глазам своим. Потому что слон ни в какую клетку не поместится, их обычно содержат в открытых вольерах со рвом и двумя рядами гвоздей, торчащих остриями вверх. Слон никогда не переступит доску с гвоздями, потому что бережет подошвы.
Но если в старой карте, вытащенной из зыби вместе с рукой мертвеца, на месте расположения, скажем, большой и вонючей свалки для старых мослов и коровьих черепушек написано черным по белому «звероферма» – скорей всего так оно и есть. Хотя тоже глазам не особо верилось.
Оказывается, эта загадочная «Звероферма № 3», или то, что под ней изначально подразумевалось, и впрямь существовала некогда на уровне Агропром. Более того, она существует и сейчас.
Вот только карта Стервятника сегодня показывала ее местонахождение там, где по всем планам и ориентировкам сталкерской братии размещался радиоактивный скотомогильник.
Ведь еще позавчера «Звероферма № 3», согласно той же самой карте, находилась западнее примерно на четыре километра. В районе, по данным Синоптика, напичканном жгучим пухом и, что гораздо хуже, горячими пятнами.
Она что, издевается над нами, эта гребаная карта?
А спутать могильник со зверофермой? Этого не сумело бы даже пьяное болотное чудовище, которому в принципе все равно, кого жрать. Но горячая кровь и свежее мясо всяких енотов, лис, норок и прочих песцов – это, согласитесь, не в пример вкуснее, нежели старые радиоактивные кости, на которых давно уже не осталось ни грамма питательных веществ.

После случая со снорком мы проблуждали почти весь вечер.
Поскольку всякий ночлег в Зоне чреват большими неудобствами и еще большими опасностями, нужно было как‑то понадежнее устраиваться до утра.
Предыдущую ночевку мы провели с относительным комфортом в тесноватой, но зато крепкой палатке. Гордей проявил себя большим специалистом по‑ научному вписывать ее в рельеф местности и маскировать подручными материалами. В итоге мы закопались с палаткой в суглинок с таким размахом, точно это был не обычный кусок брезента повышенной плотности, а ставший в глухую оборону танк.
То ли действительно маскировка оказалась эффективной, толи мы совершенно никого не интересовали, но та ночь прошла спокойно. Датчики движения и уловители теплового излучения, расставленные Гордеем, ни разу не сработали, даже по ошибке.
Теперь спать в палатке совсем не хотелось, и мы заняли старый сарай, в котором прежде хранился какой‑то металлолом. Хранился он и сейчас, поскольку мы поочередно натыкались в полутьме то на острую авторессору, то на маслофильтр, а то и просто на листы кровельного железа, сложенные аккуратными стопками. Только теперь это был один сплошной лом, в котором процент содержания собственно металла далеко уступал процентному содержанию ржавчины.
Мы кое‑как расчистили место в глухом углу, подальше от окон, и привычно кинули жребий, кому сторожить первому. Лично я просидел у дверей сарая с часу ночи до четырех утра – самое неудобное время, – таращась на экранчик детектора движения. Ни одна наживка не сработала, ни один дистанционный крючок не подсек добычи за время моего дежурства, и я с легким сердцем отправился на боковую, успев даже чмокнуть в щечку свою сменщицу Анку.
Ее дежурство, к счастью, тоже прошло спокойно. В шесть утра Анка нас с Гордеем уже растолкала. Немного севернее, всего в паре километров, сгрудились постройки, по виду более всего напоминавшие бывший пионерлагерь, или, как теперь называют, детскую базу отдыха.
Сверившись с картой, я не обнаружил более никаких следов самодеятельности нашего загадочного путеводителя. Стрелка маршрута твердо указывала на север и упиралась в пресловутую «звероферму».
Но едва мы добрались до железных ворот с обычной в таких случаях жестяной звездой и с трудом отодвинули одну створку по заржавленному рельсу, как очень скоро убедились: пионерией тут и не пахнет.

Если здесь когда‑то и впрямь располагалась настоящая звероферма вроде тех, откуда публикуют репортажи в иллюстрированных журналах вроде «Охота и ландшафтное рыболовство на вашем приусадебном участке», то ее скорее всего переоборудовали и модернизировали еше до Второго Взрыва. Я, признаться, ожидал увидеть тут сплошные ряды деревянных клеток и вольеров, забранных частой сеткой, наподобие тех, что вы можете встретить в любом российском зоопарке, с неизменными потертыми табличками «Копытные» или «Лисий ряд».
Однако не похоже, чтобы здесь когда‑либо содержали и разводили норок, черно‑бурых лисиц или нутрий. Не было поблизости и обязательных для такого рода предприятий специальных подсобных помещений под инструмент и персонал.
Вместо всей этой канители «Звероферма № 3», окруженная высоким забором, как в образцовом концлагере увитым стальным плющом французской колючей проволоки, была разбита на несколько линий бетонных помещений высотой три, а местами и четыре метра. От внешнего мира их отделяли двойные толстые решетки, заставляющие вспомнить прежде всего о медведях. И, наверное, лучше о белых – те и крупнее, и мощнее своих бурых сородичей. К тому же в дальней стене каждого узилища было вбито по массивному стальному кольцу. С некоторых еще свисали обрывки цепей.
Эти обрывки произвели на меня яркое впечатление. Так же как и объем полезной площади содержания неведомых мне питомцев «Зверофермы № 3». Чтобы оборвать такую цепь, потребовались бы усилия минимум трех сотен лисиц или четырех тысяч нутрий.
– Просто линия Маннергейма какая‑то, – проворчал Гордей. После чего надолго замолчал – не иначе, включил свое фотографическое зрение и аналитический мозжечок.
– Может, тут содержал‑ли коней? – предположила Анка.
Я знаю, что женщины нередко питают слабость к красивым и грациозным лошадям. А у некоторых и вовсе одни жеребцы на уме.
Но если высота и длина бетонных клетей вполне подходила и буденновским тяжеловозам, и орловским рысакам, и ахалтекинцам, то ширина сразу же рушила эту разумную версию в пух, прах и бетонную крошку.
– Да, пожалуй, конь тут никак не развернется, – признала очаровательная наемница. – Разве что встанет на задние лап‑пы…
– У коней – ноги, дорогая Анна, – мягко напомнил Гордей, откровенно любуясь девушкой. И это называется – «специалист по сбору информации»?
– Первичная обработка – это самое главное, имей в виду, товарищ, – проникновенно и с большим чувством произнес я.
Иногда я тоже умею читать мысли других, даже без помощи их губ.
– А также предварительный анализ первой степени, – важно добавил я.
– Ты забыл, мой боевой товарищ, «последующую транспортировку ее клиенту согласно договору», – невинным тоном напомнил Гордей. Вид у него при этом был в высшей степени смиренный, зато в глазах кувыркались озорные чертенята.
Ну, что – как говорят ресторанные лабухи, пора на коду?
– У нас са‑а‑а‑всем другая специализация! – хором пропели мы. Так что вышел почти чистый унисон.
Начните говорить в унисон уже сегодня, и к вам непременно станут прислушиваться!
Анка тоже внимательно выслушала нашу мелодекламацию. После чего презрительно поджала губки – ах, как ей это шло! – и постучала пальцем по своему чистому, как у ребенка, лобику.
– Идиот‑ты, – качнула она плечиком. – Да вы хоть потригайте эту решетку.
Она крепко ухватилась за стальное звено и с силой потрясла. Для наглядности.
Клянусь Черным Сталкером, я отдал бы, наверное, еще девятнадцать тысяч баксов, а может, и все двадцать, если бы вся решетка этой бетонной «камеры временного содержания» тут же с грохотом посыпалась!
Но чудес не бывает, решетка осталась стоять как влитая. А мысль Анки, похоже, стоила того, чтобы ее как следует подумать. Один – ноль, да еще и не в нашу пользу!
Мы решили обойти все клетки, не надеясь особо на успех. Трудно надеяться на успех, когда не знаешь, как он выглядит в данном конкретном случае.
Но в предпоследнем ряду восточной линии мы заглянули ему прямо в глаза. И содрогнулись.
Гордей сразу заметил на клетках этой линии остатки технических устройств, которых мы не видели нигде прежде. В верхнем углу, почти под потолком каждой клетки, был вмонтирован жестяной кожух. Сперва я подумал, что он закрывает осветительную лампу клетки на случай непогоды. Но в третьем по счету помещении мы воочию убедились, что это – нечто совсем другое.
Обе решетки тут выломали из бетонных полов. Лишь отдельные шпалы и стальные прутья торчали, сгибаясь под острым углом к центру. Так же они торчали и из потолка, откуда несложно было сделать вывод, что решетки сломали, приложив к ним мощное физическое усилие примерно на уровне двух метров от земли. То есть чуть выше головы взрослого человека.
Сделать‑то вывод мы сделали, а вот поверить в него было трудней.
– Какой же нужно обладать силищей, чтобы сломать эти решет‑тки голыми руками? Их же просто выд‑дернули, да? – опасливо пробормотала Анка, осторожно касаясь зернистого скола стальной шпалы.
– Ну, это вряд ли, – беспечно сказал я. – С чего ты вообще взяла?
– С потолка, – процедил сквозь зубы Гордей. – И с пола. То, что говорит Анна, истинная правда. Очевидно, что решетки в этой клетке просто выломали.
– Подогнали туда кран? – скептически хмыкнул я.
– Нет, кран внутрь не загонишь, – покачал головой Гордей. – Но чует мое сердце, сейчас мы все узнаем. Интуиция меня редко обманывает. Думаю, разгадка близка.
– Хорошо, – покорно ответил я. – Давайте узнаем. Давайте вообще узнаем все на свете. Мы ведь пришли сюда играть в Шерлоков Холмсов, верно?
– Во‑первых, мы сейчас в точности следуем мар‑ шрут‑ту из твоей карты, – вступилась за ученого Анка. – А во‑вторых…
– Ага! Значит, ты все‑таки поверила, что копия, которую ты…
Я сделал многозначительную паузу.
Она же просто смотрела на меня, и ни один мускул не дрогнул на этом милом, лживом личике!
– …которую ты видела. Она все‑таки оказалась верна!
– Нет, – Анка медленно покачала головой. – Я давно уже убедил‑лась, что план, который запомнила я, в некоторых деталях маршрут‑а отличается от… от оригинала. Словом, того плана, что ты вечно пряч‑чешь на груди. Потому что мы идем немного не так, как я сначала прикидывала по коп‑пии.
Я побледнел.
Анка, сама того не зная, только что нанесла мне смертельный удар. Так что выжить после него возможно лишь в случае, если она неправа.
Но Гордей смотрел на меня сейчас такими глазами, что я поневоле отвернулся. После чего согнулся в три погибели и кое‑как пролез в клетку.
– Хорошо смотришься, – бесстрастно произнес Гордей. Ноя его уже не слушал.
Всякий, связавший свою жизнь с музыкой, электрогитарами и микшерскими пультами, хоть раз в жизни обязательно держал паяльник. И с тех пор отличает припой от флюса без словаря и переводчика.
Гитарные шнуры, штекеры‑джеки, блоки питания, микрофонные удлинители и километры колоночных и силовых кабелей – все это знакомо каждому уважающему себя электрическому музыканту. А уж ресторанному лабуху – в особенности.
Это сейчас у диджеев, виджеев и прочих «джеев» вся коммутация радиофицирована, вай‑фаи там всякие, зоны уверенного доступа. Небось даже «экран» от «жилки» отличить не сумеют.
А я сумею, и не только их. Поэтому сразу понял: под жестяным кожухом утоплены обрывки звукового провода. А вовсе не силового.
Тут что, этим здоровенным зверькам крутили музон? Повышали коровам удои Шубертом с Бетховеном? Непохоже.
– Скорее всего это запасной вариант.
Я едва не подскочил на месте от неожиданности. Разве можно в Зоне так неслышно подкрадываться к человеку с расшатанной нервной системой?
– В случае, когда радиоканалы не работали, транслировали через проводную линию, – заключил Гордей после того, как зачистил на одном из проводков изоляцию и бегло осмотрел соединение.
– Что транслировали?
– Как что? – В глазах Гордея было искреннее удивление. – Звук, конечно. Здесь раньше были динамики, хотя и не бытовые. Ты же и сам видишь!
– В смыс‑сле?
Теперь уже и Анка присоединилась к нашему консилиуму по неактуальным вопросам акустики.
– Как я понимаю, тем существам, которых содержали тут за решеткой, транслировали какие‑то звуковые волны. Может, определенные частоты, может, суммы частот – пока трудно сказать. Нужно заполучить образец самого акустического излучателя.
– Наверное, играли побудку или приглашение на обед, – предположил я.
– Угу. «Спокойной ночи, малыши», – согласился Гордей.
– Это не малыши, мальчики, – послышался из‑за стенки голос Анки.
Именно что из‑за стенки: пока мы тут обменивались гипотезами, наш очаровательный специалист по сбору информации уже орудовала в соседней клетке.
– Анка! – негромко окликнул ее Гордей.
Тишина.
– Ты там в порядке? – повысил голос ученый.
Последовала короткая, томительная пауза. И наконец Анка откликнулась:
– Н‑не знаю…
Мы не сговариваясь, бросились скорей вылезать через дыру в решетке, обдирая руки. В соседней клетке нас ожидало нечто новенькое.
Анка, скрестив руки на груди, задумчиво смотрела на огромного коричневого мертвяка, лежавшего в углу с подвернутыми здоровенными мосластыми ногами.
Труп был голый и вдобавок заметно подвергся мумификации. Кожа походила на тонкий коричневатый пергамент, и от нее слегка пованивало. Откуда взялось такое здесь, на открытом воздухе, в продуваемой всеми ветрами Зоны клетке, было совершенно непонятно. Но это еще только половина задачки для умников и умниц нашего маленького отряда. Умницам же предстояло попытаться определить, чей это труп.
Первая попытка безнадежно провалилась. Если перед нами человек, то человеки такими высокими – под два с половиной метра – не бывают. Разве что в седой от времени эпохе гигантов, про которых лучше всех знала только мадам Блаватская, не к ночи будь помянута. Я не читал, но мне пересказывал одну ее книжку Трофим во время банкета на «Янтаре» в День Всех Ученых. Это у очкариков вроде Дня Всех Святых. А у меня ничего святого особо нет, поэтому я иногда шабашу у них в лагере, прямо на берегу озера.
Занятно, конечно, но мимо. Разве что кто‑то в Агропроме затеял вывести снова породу двоюродных предков человека – гигантопитеков. Но те, кажется, все‑таки были чисто обезьянами – питеками.
В общем, запутался я вконец со своими корнями. И к тому же в прокрустово ложе моей «гигантской» теории никак не укладывались семь пальцев с очень убедительными когтями на руках мумии, отсутствие на лице надбровных дуг и самое главное – острый костяной гребень вдоль хребта, доходящий до затылка и образующий там подобие воротника из десятисантиметровых толстых игл. Большая часть их осыпалась, но я побрезговал взять хоть одну для изучения. В конце концов, для этих занятий у нас есть свой штатный очкарик!
– М‑м‑мерзкие… мерзкие колючки, – гадливо морщась, прошептала Анка.
– Может, они и мерзкие, зато очень эффективные. Вот погляди: луковицеобразная капсула, из которой в иглу нагнетается жидкость, – констатировал Гордей, осторожно повертев в пальцах желтоватую «колючку». – Скорей всего ядовитая… Обладающая, например, нервно‑паралитическим действием. Думаю, такой воротничок служит этой особи для обороны.
– Интересно, кто сумеет запрыгнуть этой дылде на шею? – нервно поежилась Анка.
– В точности не знаю, – пожал плечами Гордей. – Но если бы такой игольчатый пояс располагался у них, скажем, вот тут… и вот тут…
Он указал иглой на область брюшины гиганта.
– Тогда я бы, пожалуй, предположил, что в Зоне завелись крупные хищники семейства кошачьих.
– Или когда‑то водил‑лись, – добавила Анка, обнаруживая понемногу способности аналитика, прежде запрятанные на самом дне ее непостижимой женской души.
– Ты знаешь, Ань, с учетом возраста этой мумии – очень могло быть, – согласился Гордей. – Уровень мумификации где‑то примерно тридцать‑сорок лет. А вот биологический возраст особи…
Он осторожно повертел иглу в пальцах, обтянутых кожей перчатки, сдавил основание, рассеянно поцокал языком.
– Так‑так‑так… Налицо дилемма, ребята. Судя по всему, он сдох всего несколько дней назад. Или же в его организме продолжали функционировать некие процессы… свойственные живым тканям.
– Как это? – не поняли мы с Анкой.
– Да я и сам пока, честно сказать, ни черта не понял, – признался молодой ученый. – Но состояние фолликулы, – он помял для наглядности луковицу в основании иглы, – вообще свидетельствует о том, что еще пару‑тройку дней назад эта колючая тварь вполне могла жить. Жить и работать на благо своим создателям.
– Генная инженерия, – риторически произнес я.
– Да они просто дик‑кобразы какие‑то, – с чувством сказал Анка.
– Угу. Вы оба правы, коллеги, – менторским тоном заявил Гордей. – Именно дикобразы. От слов – дикие образом. Это можно сказать лишь о человеке, природа которого была изменена в сторону животного. Мы же не говорим – дикие волки. Или дикие зебры, к примеру. Домашний волк – вот это уже нонсенс. Для человека же наоборот: его дикий с точки зрения наших представлений о человеке образ изумляет, отвращает и, в конечном счете, пугает соплеменников.
Пока Гордей разглагольствовал, сев на любимого конька – склонность к пространным умозаключениям, я решил пройтись вдоль рядов, осмотреться, что да как. Но ничего хорошего эта экскурсия мне не принесла. Разве что новые отвратные впечатления.
В каждой клетке этого ряда валялось по мертвому гиганту. Где‑то решетки были так же взломаны, как в первой, остальные пребывали в целости и сохранности. Огромные мутанты лежали на бетонном полу, реже – соломенной подстилке или травяных циновках, заставивших меня вспомнить об Африке и покрепче сжать в руке, как древко копья, отполированное деревянное цевье моего верного «Калашникова».
Смерть или механическая остановка жизненных функций организма по другой причине, как научил меня выражаться Гордей, застала их внезапно. Позы мертвецов выражали покой, их ручищи расслабленно вытянулись вдоль тела.
Меня даже посетила догадка, что скорее всего их как‑то «выключили». Причем большинство из тех, что я увидел, – одновременно. И еще одно стойкое ощущение не покидало меня. Мне все сильнее казалось, что кто‑то постоянно смотрит на меня, и этот кто‑то для меня очень опасен.
В скором времени я обнаружил, что инстинктивно стараюсь держаться широких каменных и бетонных выступов. Ведь за ними так удобно укрываться от возможного соглядатая или хотя бы маскироваться. Однако все попытки маскировки ни к чему бы не привели: я не мог избавиться от чувства глубины и шаткости мостков под ногами. Теперь я был уже абсолютно уверен, что противник глядит на меня… снизу.
Ряды клеток представились мне дощатой сценой балагана. Стоит посильней топнуть ногой – и ты провалишься в тартарары. Нужно было срочно возвращаться к Гордею и Анке.
Но если весь род людской что‑то когда‑нибудь и погубит окончательно, то это – наше жгучее любопытство. Однажды нас уже выставили из рая, и теперь, видимо, черед за адом. Однако у каждого из нас персональный ад, в котором жить поначалу кажется вполне удобно и комфортно.
Указатель дороги в ад для меня лично сейчас висел в том же углу клетки, как и первый обнаруженный нами плафон или кожух с обрывками провода. Но теперь под кожухом я случайно заметил нехитрый приборчик.
Металлическая коробочка, на ней пара кнопок, ниже – тумблер и маячок сигнальной лампочки. Вот только эта лампочка сейчас тревожно мигала ядовито‑ желтым светом. Причем световые импульсы сменялись не через равные промежутки времени, а в определенном порядке, на манер примитивного реле электрогирлянды с программатором.
У меня с детства прочно воспитаны условные рефлексы. Если из крана льется вода – надо завинтить кран. Если днем зачем‑то горит лампочка – нужно ее выкрутить.
Поэтому еще одна гаечка пролетела в угол клетки и спокойно покатилась по дощатому настилу точне‑ хонько в трещину пола. Значит, ажур.
В этой клетке решетка была полностью демонтирована. И вдобавок здесь, по счастью, не было мертвеца. Перешагивать через колючего гиганта мне бы очень не хотелось. Когда‑нибудь в Зоне какой‑нибудь мутант обязательно поймает меня на таком «слабо», вот увидите.
До жестяного кожуха оставалось еще метра два, плюс столько же – в высоту. И тут оказалось, что дощатая решетка, которую я принял за настил, закрывающий бетонные полы, как и положено быть в клетке для таких мегагигантов, была всего лишь решеткой. Или ловушкой, что функционально одно и то же.
Время, погода и радиация сделали свое черное дело, основательно прогрызя доски. В мгновение ока они подломились подо мною, и я, не успев даже вскрикнуть, посыпался вниз вместе с обломками гнилой обрешетки.
Низвергаясь в свой персональный ад, мне показалось, что я заметил ярусом ниже уровня клетей маленькую комнатку. В ней сидел какой‑то тип, закутанный в романтический плащ, и с любопытством взирал на меня глазами, забыть которые мне уже никогда не суметь ни в этой жизни, ни в последующих. Но чтобы описать их цвет, блеск и выражение, мне пришлось бы проштудировать добрый десяток толковых словарей, и все равно ничего лучше, кроме «ни хера себе», мне бы не придумалось.
На меня посыпались стропила, я попытался прикрыть голову и тут же вывалился в узкий коридор. Тут царила беспросветная темень, и вдобавок кисло и остро пахло вконец протухшей гнилью. Оказывается я распластался на сыроватом мешке стекловаты, что меня и спасло при падении. Несколько таких мешков штабелем лежали поодаль. Я четко видел их очертания и капроновые нитки, торчащие из дырявой искусственной мешковины.
– Это называется «сверзился», – пробормотал я, потирая ушибленное во всех местах тело. И стал озираться по сторонам.
Подвал, куда я провалился из‑за любви к мигающим лампочкам, был грубо сложен из массивных балок, образующих узкие коридоры, расходящиеся по сторонам по неизвестной мне системе. Из редких щелей проникали воздух и свет, но шел и были слишком узкие, к тому же – в кирпичной кладке, долбить дальше которую мне показалось опрометчивым и опасным. Тогда я задрал голову и изучил место своего постыдного выпадения в осадок.

* * *

Очень скоро выяснилось, что, сам того не желая, я очутился в подвальном тупике, у которого был только один совмещенный вход/выход. Прямо как на древних компьютерных звуковых платах.
Интересно, что бы сейчас сказал, например, старина Данте, большой любитель путешествовать по злачным местам вроде ада, чистилища и римских общественных бань?
«По Агропрому путь пройдя до половины, я очутился в каменном мешке».
Ага, и еще плюсуем тупую боль в башке.
Я попытался молодецки выпрямиться, но лучше бы этого не делал.
В полутьме я не рассчитал высоты каменного свода и здорово ударился спиною, не сумев точно вписаться под балку. Мой организм тут же протестующе закричал. А я зашипел от боли, как наследник Слизе‑ рина, перемежая змеиный язык парсултанг множественными нотами «ля» и еще новой нотой «ё», которую, по‑моему, давно уже пора ввести в современный музыкальный обиход.
– Ля‑а‑а! Ё‑о‑о‑о! Бли‑и‑ин! Гребаная Зона… – чертыхнулся я з сердцах и в селезенку. – Места живого не осталось! Уже всего изломала, зар‑р‑раза!!
И тут же пожалел о сказанном.
Вот поистине золотыми буквами я бы писал на стенах всех наших общественных туалетов и прочих заведений культурного андеграунда: «Стоя у писсуара, будь максимально политкорректен!»
Это великая мысль, ребята, поверьте на слово. Потому что когда ты отливаешь вслух, делая оба этих физиологических процесса параллельными, ты никогда – слышите, никогда! – не знаешь наверняка, кто через минуту может неожиданно выйти из кабинки напротив.
Это правило не раз доказано на практике, а в Зоне так просто аксиома.
На входе/выходе немедленно возникла высокая и сутулая тень. Как ждала, прямо!
Левой рукой она придерживала свод кирпичной арки, видимо, чтобы не упал. Другая была полностью спрятана в складках бесформенного и очень длинного плаща.
Волоски зашевелились у меня не только на голове, но и на спине, руках и всех мужских местах. С одной рукой навыпуск по Зоне разгуливает лишь один мутант, известный мне не понаслышке. И наличие у него единственной свободной передней конечности вовсе не должно вводить вас в заблуждение. Потому что вторую, боевую граблю, монстр прячет в одежде, до поры до времени. Пока не нанесет ею своей жертве молниеносный и всегда смертельный удар.
Это был излом собственной персоной.
Ну почему мне так не везет, а? Кому, спрашивается, охота умирать на самой последней странице?
– Вот с‑с‑су… – прошептал я, лихорадочно прикидывая расстояние между ним и мной. С поправкой на полутьму и связанные с ней неизбежные обманы зрения. Может, мы еще и поборемся.
В принципе можно было и заорать. Но если еще пять минут назад ни Гордей, ни Анка не слышали меня, где гарантия, что они услышат теперь?
И дернул же меня черт сунуться в эту проклятую клетку!
Тень двинулась с места плавным, завораживающим движением. А секундой спустя оказалась уже в трех метрах от меня. Вот дьявол, как же быстро он двигается!
С минуту излом изучал меня из‑под насупленных бровей и надвинутого на них широкого капюшона. Самый монструозный головной убор, можно сказать, классика жанра!
А затем он медленно разлепил длинные серые губы и неожиданно мягким баритоном, исполненным бархатного шарма, произнес:
– Добрый вечер!
Я аж обомлел. Ну, точь‑в‑точь Лось‑извращенец из старого анекдота про зверей в темном‑темном лесу.
Рассказать?

Глава 19. Самый человечный матрикат

Beelzebub has a devil
Put aside for me, for me, for me!
«Bohemian Rhapsody», Queen

Общеизвестно, что лучший из всех страхов – страх перед человеческим уродством. Это страх роскошный, жи‑и‑ирный, притягательный. Но если в фильмах‑ужастиках за такие страхи отвечают оборотни с упырями, то в Зоне этим занимается целый народец. Научное его название – человеческие особи, подвергшиеся необратимым генетическим мутациям.
А на нашем, простом сталкерском языке это называется, к примеру, снорк. После круговой «жарки» он у меня теперь на высшей строчке рейтинга. И почему я их прежде недооценивал?
Пальму первенства со снорком делит, конечно, контролер. Но от этого мутанта‑телепата я нынче в Зоне конкретного, натурального зла в чистом виде пока еше не огреб ни грамма. Ну, за исключением того, что это именно мой давешний знакомец, древесный сиделец, явно натравил на нас бюреров. Но ведь не съели же, верно? Значит, была установка. Доставить меня пред его бледные очи, а Гордея с Анкой попридержать, покуда серьезные люди одну маленькую темку перетрут.
Давным‑давно одного контролера даже показывали по телику. Каждый день он вдруг сам собою появлялся на голубом глазу перед миллионами страждущих и заранее предупреждал: даю установку! Даю установку! А потом начинал лечить прямо через телик болячки с бородавками всем желающим, и всегда успешно. Во всяком случае, многие верили.
Ну, уж коли назвался бюрером, полезай прямиком в третью строчку моего хит‑парада личных встреч с мутантами в этом Зона‑сезоне. Думаю, бюреры – это бывшие бюрократы, которых Бог наконец наказал и отправил в Зону на перевоспитание. Карлики всегда норовят помыкать великанами, а обычные люди для них – просто семечки. Вот теперь пусть отрабатывают свою карму по полной!
К одному представителю этого беспокойного народца я и заглянул, получается, на обед. В качестве основного блюда.

– А говорят, что вас уже нет в природе, – хмуро сказал я. Просто чтобы поддержать беседу. Больше говоришь – дольше живешь.
– Преувеличено, – парировал излом. – Источник быть?
Ну, разумеется, быть. Я отчетливо помню, как при мне сталкер Градус, личность не из самых правдивых, клятвенно уверял Комбата, что изломов уже не осталось вовсе. И аргумент у него был убийственный: дескать, сам Градус не видал их уже целых два года, что – лучшее из доказательств. Володя же слушал его молча и даже не улыбнулся.
– В общем, один сталкер сказал, – пожат я плечами, одновременно лихорадочно соображая, успею ли вскинуть автомат, или излом окажется быстрее. По всем прикидкам выходило, что он быстрее. К тому же я не знал в точности, какой длины его боевая конечность.
Или стрекозиная лапа, если угодно.
В детстве я однажды увидел в пруду за домом, как здоровенная личинка стрекозы охотилась за мальком. В последний момент она выбросила вперед длинную лапу и схватила серебристую рыбку. Тогда я еще не знал, что на самом деле это не «лапа», а весьма подвижная, пугающе гипертрофированная челюсть, что челюсть эта называется «маска» и что однажды я сам окажусь в роли такого вот малька.
Что ж, если тебе написано на роду умереть в опере, у тебя еще есть шанс продлить свое земное существование, спев перед казнью на сцене дуэт со своим палачом. В опере это можно, и вполне органичненько!

Я палач под маской кр‑р‑расной!
Я плету венок прекр‑ра‑асный –
На могилку Трубача.
Заблудился, навернулся,
Облажался сгоряча!

И нечего мне орать из будки суфлера, что это не тот текст. Текст, ребята, мне сейчас приходится сочинять на ходу. Поскольку больше слов – дольше дышишь. Господи, и почему я не рэпер?
– А другой сталкер говорил мне, что вы говорите, что… тьфу. В общем, что у вас должен быть не такой вот шикарный голос…
«Потому что ты всего лишь червяк! Жалкий земляной червяк!» – отчаянно вопило мое подсознание. Когда мне очень страшно, оно всегда так вопит. Аж уши изнутри закладывает.
Я замялся, не зная, как получше соорудить комплимент существу, которое намеревалось меня в самые сжатые сроки сожрать вместе с кожей и костями, А картой, наверное, закусит.
– Как я говорить? – с интересом уточнил мутант, по всей видимости, не чуждый грубой лести.
Тоже мне, великий Шаляпин: нуте‑с, Прошка, как я нынче прозвучал? Отвечай, любезный!
Чего тут говорить, когда нечего говорить?
– Ну как… Будто бы у вас голос хриплый и тихий. Как шепот, в общем.
Излом немного помолчал, видимо, вспоминая. А потом кратко бросил:
– Болел.
Вот те раз! Значит, ничто человеческое им тоже не чуждо?
– Я тебя долго ждать. Думать, не придешь. Не знать.
Ишь ты, девочка‑припевочка. Оказывается, мне тут свидание назначено, а мы и того… не знаем!
– А зачем ты меня… ждать? – с затаенной надеждой спросил я. Может, привет от кого передаст, и – прощай?
– Просили, – бесстрастно сказал излом. Ну, точь‑в‑точь Сайд из «Белого солнца пустыни»: «Стреляли». Эх, вот бы успеть сейчас в него стрельнуть!
Но это была гнилая идея. С его скоростью движений я давно уже труп. Просто удивительно, что пока еще стою тут и разговариваю, на вид почти живехонький. А то, что у меня все поджилки трясутся и коленки изводит мелкая дрожь, так того в темноте подвала не видно.
– У тебя быть предмет? Узкий? Длинный? – В голосе излома впервые возникла нотка интереса.
Я поначалу даже растерялся. Насчет предмета. В принципе, наверное, есть. Вполне себе узкий. Насчет длины не скажу. Не мне об этом судить, хотя пока вроде никто особо не жаловался. Но только зачем, спрашивается, излому это нужно?
– Есть отверстие, – дал подсказку мутант.
Я испытал сильнейшее желание как следует почесать в затылке.
Отверстие? Ну, в принципе… Да, конечно, да. Ставлю на предмет! Десять на красное!
Стоп! А почему не спросить открыто, в лоб?
– А как он называется, этот предмет?
Тут излом впервые задумался. Похоже, он вспоминал. После чего удовлетворенно кивнул уродливой башкой:
– Да. Название быть. Называется – Вещь!
– Вещь?
– Да. Вещь. Я вспомнить.
Он подался ко мне, выдыхая прямо в лицо отвратительную, слоновью вонь!
– Ты найти Вещь? Он у тебя?
И тут я неожиданно вспомнил о другом мутанте, который тоже шибко интересовался длинной и узкой «вещью». Даже предлагал мне отыскать ее для него, обешая все сокровища мира. Так вот оно что!
Излому и впрямь нужен какой‑то прибор. Который и узкий, и длинный, и с отверстием, и, видимо, немерено крут в применении. Не зря же они называют его с таким восторгом – Вещь!
– Ты должен отдать Вещь другому?
Излом молчал.
– Тебя послал за Вещью твои хозяин, верно? – Я уже смелее принялся домысливать ситуацию. Значит, один мутант у другого на посылках.
– У тебя Вещь? – уже с нетерпением повторил излом.
Был немалый соблазн блефануть. Но обман вскрылся бы тут же, вместе с моей черепной коробкой. И я виновато развел руками.
– Пока нет, извини. Но я как раз иду туда, и как только ее отыщу…
– Я сам пойти, – перебил меня излом. – Я найти Вещь. Отдать Хозяину.
Ага! Все‑таки проболтался!
– Боюсь, без меня тебе будет трудно найти ее.
Только сейчас я вдруг понял, что перестал называть мутанта этим дурацким «вы». Хорошая примета, однако.
Излом некоторое время думал. Потом хитро глянул на меня.
– Я найти. Ты иметь путь. Я взять его. Пойду сам, все найду.
И указал когтистым пальцем точнехонько мне на грудь. Вот зараза… Он что, учуял карту через комбез? Но как, спрашивается? И откуда он о ней знает?
– Осторожней, мутант. У меня есть могучий Защитник. Разве Хозяин тебе не Говорил о нем?
В этом стратегическом ходе было целых два вектора.
Первый – припугнуть излома, а второй – попытаться выведать, о каком таком Защитнике поведал мне контролер. А в том, что именно он – пресловутый Хозяин излома, я уже ни капли не сомневался. Излом явно находился под воздействием пси‑поля, хотя и оставлявшего ему достаточно широкую свободу воли. Ну или по крайней мере свободу суждений.
Увы, мой пробный шар угодил в борт за километр от лузы. Излом злобно зарычал.
– Никакой Защитник не знать! Хозяин не говорить! Значит, и Защитник нет.
После чего он внимательно посмотрел на меня.
– У тебя быть желаний? Совсем последний? Потом ты умирать.
Я вздохнул. Что говорить, когда нечего говорить?
– Единственное мое желание – чтобы ты не бросал меня в терновник.
– Не понимать, – отрезал излом.
Ну, еще бы! Я сам этого Братца Кролика не понимал целых десять лет, покуда не увильнул аналогичным образом от компании гопников из соседней «коробки».
– Тогда я отдам тебе карту, а ты отпустишь меня. Согласен?
– Живым – нет, – медленно покачал высокой и продолговатой, как дыня, башкой излом. – Ты видеть путь. Ты знать. Вещь только одному. А ты умирать.
Мне на миг показалось, что сейчас он пожмет плечами, сочувственно вздохнет и похлопает меня по плечу своим длиннющим когтем:
– Извини, старик Трубач. Ничего личного.
Но он и вправду затеял меня кончить.
Ладно. Правду – так правду.
– Хорошо, – вздохнул я. – Больше всего на свете, мутант, мне сейчас хочется хорошенечко щелкнуть тебя по носу. Извини, старик, но очень хочется, аж рука зудит.
А что мне еще оставалось делать? Что я еще должен был сказать этой ходячей смерти с клешней марсианского богомола?

Пару мгновений я думал, что излом тоже хочет мне сказать что‑то.
Потом он издал тихое шипение, и это было сродни вздоху очень тяжело, просто смертельно уставшего человека.
Мне даже показалось, что сейчас он повернется и уйдет. Растворится в каменных галереях, быстро, плавно и неслышно, как это умеет делать только он.
И когда я уже окончательно уверился в этой отчаянной надежде, безнадежной как слишком тонкая соломинка для слишком толстого утопающего, он снова посмотрел на меня в упор.
Два давно потухших уголька, в которых лишь на самом дне, в абсолютно нечеловеческой глубине, еще тлели крохотные искорки. Но это были искорки моей надежды, просто отраженные в нем, как два кусочка солнца в холодной жиже сливной бочки золотаря.
Когда он выпростал свою боевую конечность из складок плаща – я просто не успел уловить. Хотя, наверное, внутренне был готов уже ко всему.
Больше всего это похоже на то, что тебя протыкает насквозь ледяной кол. Протыкает за долю секунды, быстрее, чем мысль, и тут же начинает разрастаться в тебе горячими лепестками скрюченных пальцев излома.
Потом в твоей голове выключают свет, и все погружается в покой и тишину могильного мрака. Да канца…

Очнулся я от того, от чего не хотел бы очнуться, окажись я на небесах, ни за какие коврижки. При одной мысли, что и на том свете будут продолжаться эти темные коридоры из сырого кирпича, где бьются о каменный пол крупные капли радиоактивной жижи, мне стало дурно. Я жалобно застонал, перевернулся на бок, и меня вырвало.
По идее, вырвать‑то должны были у меня – человеческое сердце, как утверждают бывалые бродяги Зоны, излюбленное лакомство излома. Поэтому они и бьют своей клешней прямо в грудь. Чтобы сподручней было вытаскивать наш романтический мускул.
Что‑то из меня и впрямь торчало. Я слепо пошарил задеревеневшей рукой по груди и нащупал какие‑ то жесткие, царапающие пластины. И еще, кажется, лохмотья. Но больше всего меня озадачило, что все органы чувств, похоже, продолжали функционировать. Хотя и здорово сбросили обороты.
– По‑моему, он только что сказал «обормоты», – раздался надо мной голос. Он звучал как из глубокого пустого бака для подогрева летом дождевой воды, куда я лазил в глубоком детстве.
– У нас что? Кажется… проблемы? – с трудом выдавил я. Слова вылезали из меня как ошметки зубной пасты из засохшего тюбика.
Последовало долгое молчание. После чего мужской голос, очень похожий на Гордеев, хрипло произнес:
– Ты попал в точку, Гоша. Ты – теперь наша главная проблема.
– Угу, – пробормотал я. Казалось бы, всего три буквы, а как же долго они выбираются изо рта!
Потом откуда‑то сверху надвинулось Анкино лицо. Большое, одутловатое, как зеркальное отражение в елочном шаре. Мягкий носовой платок вытер мне губы, оставив запах свежести и прозрачных духов.
Процедура мне понравилась. Но пора было уже прояснить кое‑какие ключевые моменты.
– А почему я… жив?.. До сих пор… – осведомился я, и впрямь весьма озадаченный этим обстоятельством.
– Это действительно очень странно, – буркнул Гордей. – Но, похоже…
Он бесцеремонно потянул что‑то из меня – ну вот, кажется, теперь‑то пришел черед и сердца! – и продемонстрировал знакомый до боли планшет.
– Видишь? И совсем не больно.
Тут он загнул: боли было предостаточно. Грудь под картой болела отчаянно и, наверное, уже превратилась в один сплошной синяк. Поэтому я счел, что теперь можно слегка расслабиться и немного постонать.
– Мы тебя уже осмотрели, ребра и грудь целы, – безжалостно заметил Гордей. – Думаю, все до свадьбы заживет.
– Тогда лучше… убейте сразу, – прошептал я, чувствуя, как губы склеиваются после каждого выпущенного звука, будто два леденца. – Терпеть это всю жизнь…
Я попробовал махнуть рукой, но вместо этого лишь шевельнул указательным пальцем. Ладно, тоже какой‑никакой, но прогресс.
– Скажи спасибо ей, – сурово ответил Гордей. И помахал перед моим носом планшетом.
Непромокаемый пластик был разорван в клочья, но карта Стервятника выглядела целой и невредимой. Впрочем, я уже догадывался об этом и без визуальных доказательств.
– Это она спасла меня? – слабо проговорил я.
Гордей кивнул.
– Мама… – прошептал я.
– Мне это оч‑чень не нравится, – тихо сказала Анка очкарику. – Что ты об этом думаешь?
– Думаю, у нашего хоббитца в гардеробе мифриловая кольчужка, – ответил Гордей. – Такая, что выдержала даже прямое попадание боевой конечности излома.
Я завозился, устраиваясь поудобней, и тупая боль вновь пронизала левую сторону тела от плеча до пояса.
– А ты сам что думаешь? – ухмыльнулся очкарик, с любопытством разглядывая карту. На ней и вправду не было ни одной дыры.
– Коротка… кольчужка‑то, – прокряхтел я по возможности жалобней. Но видимого сочувствия от напарников вновь не добился.
– Подняться можешь? – безжалостно поторопил меня Гордей.
– Придется. С вами… инквизиторами… и поболеть‑то… как следует…
– Пол холодный, простудишься, – участливо сказала Анка.
Я едва не застонал вновь. На этот раз от горькой обиды на судьбу, которая подсунула мне таких бессердечных, черствых напарников. Да представляют ли они хоть капельку, что значит – попасть под изломовский хук с правой?
Мне не составило большого труда подняться – Гордей был прав насчет свадьбы, но стоять прямо пока что не получалось. Пришлось опереться о стену, стараясь не задеть поверженное тело противника. Возле моих ног темнела длинная бесформенная куча.
Гордей с Анкой направили фонари на пол, и мне удалось рассмотреть, как на самом деле выглядит поверженная смерть.
Я смотрел на тело излома, распростертое на каменном полу, с раскинутыми, как черные крылья, полами длинного плаща. Правая клешня мутанта, его знаменитая боевая конечность, была размозжена до второго сустава из четырех имеющихся.
Честно сказать, мало кому из сталкеров и гораздо покруче меня довелось повидать на своем веку такую картину. Градус в чем‑то был прав: изломы становятся редкими, очень редкими. Вымирают? Сидят где‑нибудь в укромном уголке и в очередной раз мутируют, аккумулируя энергию? А потом из подвалов и трещин вылезут такие твари, что прежние изломы покажутся на их фоне всего лишь безобидными «однорукими бандитами»?
Как‑то в минуту откровения Комбат признался мне, что не прочь в один прекрасный день притащить к его приятелю с Янтарного, Трофиму, такую зверюгу – мутанюгу.
– Лучше, конечно, живого, – размышлял вслух Комбат за бутылочкой‑другой пенного. – Но в крайнем случае можно ему и лапу выломать. Ту самую, которой они людей дерут. Трофим покумекает над ней, поразмыслит и, глядишь, соорудит на ее принципе какой‑нибудь шагающий экскаватор. Неплохо, а? Мне, естественно, деньжат, ему – слава и известность. Как считаешь?
Я считал, что если Трофим и станет чего мастерить по изломовскому принципу, то это, скорее всего, будет другой излом. Только еще более сильный, злющий, и клешня у него будет доставать до второго этажа. Аккурат до крыши моей избушки.
Поэтому я промолчал. Комбат – человек, конечно, умный, заслуженный и уважением среди сталкеров пользуется по всему Периметру не зря. А вот простых вещей не понимает. Ну нет у этих ученых совести. Кончилась она у них, так и не начавшись.
Стоит только заглянуть в их глаза, скрытые толстыми и тонкими стеклами очков, не важно, и ты увидишь там все: голодные студенческие годы, ночную зубрежку вместо похода на дискотеку, первый облом с девчонкой, которая предпочла тебе более крутого и упакованного мэна; облом, который очень скоро превратится в твою системную ошибку. А потом сватовство к дочке шефа, своя лаборатория и снова карьеризм, угодничество, пихание во все стороны острыми локтями.
Говорят, талант себе дорогу всегда найдет? Фигня, у таланта должны быть твердые колени и острые локти. Одним, кто послабее, будешь наподдавать коленом под зад. Других, понапористей, отпихивать локтями, расчищая дорогу к кандидатской, докторской, гранту, Госпремии. А там, глядишь, и Нобелевкой запахнет.
И за всем этим – хищные, упорные, жаждущие глаза, скрытые толстыми и тонкими стеклами, под которыми – безумная жажда успеха, яростное стремление к социальному реваншу. И одиночество. Они все к старости становятся страшно одинокими, эти ученые старики, бывшие товарищи доценты с кандидатами. А теперь – академики и профессора с козлиными голосами, сорванными на научных дискуссиях, и холодными сердцами, доверяющими лишь конечным результатам и спокойно принимающими как естественную убыль данные статистических погрешностей.
Так хочется думать, что вот эти не станут такими – Трофим, Гордей, другие ребята, молодые львы науки. Но только я не верю в сказки для научных сотрудников среднего и старшего возраста. Потому что молодые львы уже давно сидят тут, на «Янтаре», в Зоне. И здесь они рано или поздно наберутся таких знаний о мире, что мир содрогнется, впервые не узнав себя в плодах их научных изысканий!

– Чертов богомол, – прошептал я. – Тебе бы на ринге боксировать, цены бы не было, в очень тяжелом весе.
– Ты ошибаешься, его никогда не взяли бы в большой спорт, – кивнул Гордей, глядя на меня с такой нежностью и заботой, что мне стало как‑то не по себе.
Чего это он, в самом деле? Теперь надумал поиграться в злого доктора и доброго напарника в одном липе? Не верю, как говорил товарищ Станиславский.
– Изломы вовсе не люди, как многие считают. А уж то, что они не живые в обычном смысле этого слова, – это точно. Зуб даю.
– А кто они? – с плохо скрываемым любопытством уточнил я. Всегда интересно знать, с кем ты на самом деле повстречался на жизненном пути и даже остался после этого жив.
– Парастабильные матрикаты, вот кто.
– Ага.
Я помолчал, силясь переварить услышанное. Но с ходу не переварил.
– Парастабильные кто?
– Мат‑ри‑ка‑ты, – по складам, для тупых повторил Гордей. – «Матрицу», надеюсь, видел.
– Конечно, – подтвердил я. И с готовностью продолжил: – Матрица превыше всего, все мы в Ней, а Она в нас, да сгинет проклятый агент Смит!
– Аминь, – кивнул Гордей.
Нет, все‑таки эти ученые – большие чудаки.
Я никогда не уставал повторять за одним великим человеком: если яйцеголовые не знают, как объяснить свойства какого‑нибудь хабара и даже вообще не понимают, что перед ними, они тотчас начинают бешено вращать извилинами и не спать ночами. И так, пока не придумают ему какое‑нибудь сверхумное название позаковыристей. Экстраполяторы всякие, матрикаты‑ сурикаты‑суррогаты‑пестициды.
Да канца!
После этого сразу успокаиваются и живут себе дальше как ни в чем не бывало.
И тут я повел себя даже не как чудак, а совсем на другую букву. Я опустился перед изломом на одно колено – типа, посвяшен в рыцари его клешней, ага! – и проникновенным голосом произнес, с чувством, толком и расстановкой:
– Спи спокойно, чертов богомол. Больше никого ты уже не ударишь, не проткнешь и не сожрешь. Ты думаешь, тот, кто тебя послал, побеспокоился о тебе хоть на минуточку? Представил, что будет, если ты попробуешь нанести хоть малейший вред обладателю великой Карты?
Гордей и Анка смотрели на меня в полнейшем ауте. Такого изумления я давно не видел на физиономии нашего мудрого очкарика. И я им наслаждался в полной мере.
– Фигу с маслом! Вот теперь ты валяешься тут, а я стою над тобой и смеюсь тебе в твою поганую морду. А знаешь, чего я хочу сейчас больше всего на свете?
Излом, понятное дело, не ответил. Но я и не нуждался в дискуссиях.
– У меня руки чешутся исполнить свое последнее желание, ты, великий любитель подкарауливать людей под землей. И сейчас я с огромным удовольствием это сделаю.
Я протянул руку, намереваясь хорошенечко, от души щелкнуть поверженного мутанта по носу. И тем восстановить справедливость, попранную этой продажной тварью нагло и коварно.
Его глаза были неподвижны. Я не разглядел в них ни зрачка, ни белка, ни желтка, Черный Сталкер его побери.
И я без всякой задней мысли протянул руку.
Нет, его глаза не раскрылись.
И сам он остался лежать как куль тряпья в плаще аристократа.
Но кто, кто, скажите на милость, когда‑то клятвенно убеждал меня, что у излома нет зубов, поскольку он – типичный представитель кровососущих мутантов?
Движение его пасти было столь молниеносным, что я еле успел отдернуть руку. Но, увы, не всю. Зубы излома, длинные и острые, глухо клацнули и ухватили меня за рукав. А точней – за шнурок фенечки.
Это был тот самый музыкальный брелок, подаренный мне еще на панковском фестивале в Ужгороде. Я всегда надевал его в Зону в качестве амулета. И он еще ни разу в жизни меня не подвел.
Анка завизжала, я заорал от избытка чувств. А Гордей хладнокровно вскинул «Калашников» и выпалил прямо в пузо ожившему‑вдруг излому добрую порцию стального гороха, на полдник.
Излом всхрапнул, дернулся и по инерции сорвал с моей руки злополучный брелок. А может, наоборот – счастливый?
Его глотка вздулась, сократились горловые мышцы – и в следующий миг мой драгоценный музыкальный, суперкамертонный брелок исчез в пасти мутанта.
– Отдай! – заорал я вне себя от ярости и еще не пережитого потрясения. Верни брелок, с‑с‑су…
Судя по всему, это была последняя вспышка жизненных сил остывающего тела дьявольского богомола в получеловеческом обличье. По нему тотчас пробежала волна судорог, из пасти вырвался удушающий смрад – типа последний выдох убиенного, трамплинчик отлетающей в небеса его поганой сути. После чего излом дважды дернулся и затих.
А я во все глаза таращился на его пасть.
– Может, он еще застрял там, между зубов? – с надеждой предположил я. И зашарил на боку в поисках десантного штык‑ножа. Да за свой брелок‑амулет я ему всю пасть расковыряю, ни один‑дантист потом не исправит!
– А что это было? Что он у тебя откусил? Палец? – с горячим любопытством и даже какой‑то садистской жаждой кровавых зрелищ затормошил меня Гордей.
– Сам ты палец! Что надо, то и было, понял?
В следующую минуту внутри излома, между горлом и грудиной, там, где, по некоторым поверьям некоторых идиотов, у нас как раз и располагается душа, что‑то невнятно булькнуло. Потом еще и еще раз.
А затем в районе отсутствующей души излома, которой у него скорей всего никогда и не было, неожиданно раздались далеко, глухо, но вполне узнаваемо моим чутким музыкальным ухом гнусавые звуки.
Шесть нот, знакомых всякому человеку, хоть раз в жизни крутившему гитарные колки в правильных направлениях.
– Ми… си… соль… ре… ля… ми.
И уже окончательно наступила тишина.

Через полчаса, когда я обрел способность вновь передвигаться, пусть охая и стоная, но в вертикальном положении, мы покинули этот мрачный подвал. Точней, Анка с Гордеем ждали меня уже на выходе из коридорчика, куда всего лишь два часа назад дернул меня излом сунуть свой нос.
На прощание я пнул лишенное признаков жизни тело мутанта и отдал ему последний наказ.
– Прощай, излом. Теперь ты – первая панк‑гитара мира и окрестностей. Смотри же, не подкачай там у себя, в аду. А на земле ты свое уже отыграл.
С этими проникновенными словами прощания на устах я побрел вслед за напарниками. И следующий час нашего блуждания в подземельях согласно карте и здравому смыслу они тактично молчали.
А потом, истратив полмешка гаек и четыре фонарных аккумулятора, мы наконец добрались до конечной цели нашего путешествия. Если только старый гриб Стервятник не посмеялся над нами. А он, судя по тому, что рассказывали старожилы Зоны, вполне способен на это даже из могилы.

* * *

Низкая, окованная железом дверь, указанная в плане прямоугольничком с буквой «V», была заперта на смешной висячий замок с проржавленной дужкой. Несколько ударов автоматным прикладом, и она со скрипом отворилась. За дверью сразу начиналась каменная лестница. Она довольно‑таки круто забирала вниз. Оттуда, из непроглядной темени, кисло пахло гнилым сеном, воняло безнадежно испорченной капустой и тянуло фосгеном застарелой мочи.
А еще к этим ароматам примешивался неявный, но очень знакомый мне запах. Запах животного.
Словно вам только что прямо в лицо дохнула большая собака. Воздух подземелья был насыщен именно такими миазмами. Горячим и тошнотворным запахом зверя.
Это означало, что мы уже вступили в виварий. Конечный пункт крутого маршрута Стервятника.

Глава 20. Цапля, лягушка и все‑все‑все

Mind control, pain unfolds
I own all your sensations
Weakening, reasoning
Mesmeric full demolition!
«Mind Control», Slayer

– Знаешь, Гош, я, кажется, только что совершил открытие, – украдкой шепнул мне Гордей, пока мы спускались по лестнице. – Очень важное для нас.
– Не удивлюсь, – пожал я плечами, осторожно ставя ногу на выщербленную ступеньку. – За последний день я и сам сделал их уже штук пять.
– Вот как? – вмешалась замыкавшая нашу группу Анка. Поистине, острый слух – верный помощник специалиста по сбору информации. – Любопыт‑тно бы послушать светил науки.
– Тогда Светило говорит первый, – предложил я. – А я пусть буду Темнило.
– Хорошо, – согласился Гордеи. – Я думаю, над этой «зверофермой» висит колпак какого‑то поля. И уже не один год.
– Почему так думаешь?
– Она отсутствует на йфтах Зоны Отчуждения, выпушенных после Второго Взрыва. Просто как факт. Я проверял и связывался по этому поводу специально с Синоптиком.
– Гм… Нашел тоже мне консультанта, – скептически проворчал я. – Это все равно что коту сметану доверять.
– Чудак человек, я же не спрашивал его конкретно про звероферму, – усмехнулся Гордей. – Просто подняли общие планы, отдельные карты уровней – якобы проверить разночтения и сверить масштабы.
– Ну и ну! Когда ты только нашел время…
– Пока ты дулся, – пожал плечами Гордей. – Потому что предварительно я отыскал на старых, еще советских картах постройку в районе Агропрома, в принципе совпадающую с местоположением «Зверофермы № 3».
– Откуда, интересно, у тебя эти пресловут‑тые «старые советские карты»? – ехидно поинтересовалась Анка. – Речь ведь идет, как я понимаю, не об атласе физической географии Советского Союз‑за?
– И даже не о глобусе Украины, представь себе, – без тени улыбки сказал очкарик. – У нас в лагере на Янтарном много чего есть, уверяю вас. В том числе и топографические карты Генштаба Советской Армии.
– Разрешит‑те доложить, товарищ маршал? – Анка мигом приставила ладошку к воображаемому козырьку. – Кажется, мы уже в вивар‑рии.
– Угу, – кивнул Гордей, увеличивая радиус освещения фонаря. – Но пусть сначала Гоша скажет, что у него.
– У меня, по‑моему, на груди бронещит, – сказал я. – Как выразился один мой новый и неприятный знакомый – Защитник. Поэтому излом и не смог меня пришить. Карта Стервятника сделана из очень странной бумаги. Готов спорить, что ее и из пистолета не прошибешь.
Несколько секунд Гордей внимательно смотрел на меня, ожидая, что я скажу еще. Но на этом мои откровения иссякли, и он покачал головой.
– Ну, положим, об этом я догадался, еще когда экстраполятор выудил из зыби руку Слона. Карта обернулась вокруг нее, уж не знаю почему. И карта защитила ее, сохранив от распыления на молекулы. Какая же сила заключена в этом куске бумаги!
– Угу, – подтвердил я. – Какая глыба, какая матерая бумаженция… Но только непонятно, отчего она такая? Ты, случаем, не знаешь?
– Пока нет, – ответил молодой гений. – Но надеюсь, что разгадку мы скоро найдем.
– Когда? – требовательно уточнила Анка.
– Когда отыщем клад, конечно, – без тени сомнения сказал Гордей. – Ну, что, входим?
И он первым шагнул через каменный порог.

Что можно увидеть в обычном виварии какого‑ нибудь провинциального медицинского института или политехнического университета, одного на пять областей? Однообразные ряды уставленных банками и колбами стеллажей над клетками, аквариумами и террариумами, откуда разнопланово, но природосообразно воняет.
Множество разнокалиберных ящиков для корма и медикаментов. Неизменные для всех заведений подобного рода помойные ведра с полуистлевшими половыми тряпками, свисающими со швабр причудливой нитяной паутиной, которая грозит вот‑вот рассыпаться в пыль и прах.
И, конечно, металлический стол, часто оцинкованный, который можно увидеть в каждом морге, если когда‑нибудь придется посетить это складское хозяйство смерти. Только на столе вивария непременно есть разные защелки, зажимы и ремни, чтобы удерживать во время операции животное на случай, если с наркозом напряженка. Что поделаешь, вивисекцию у нас еще никто не отменял.
Но в этом виварии на железном столе имелся еще один довольно крупный объект.
Уже знакомый мне Чернокнижник, в своей вороньей одежде до пят, седовласый точно индейский вождь Монтигомо Ястребиный Коготь. Как и в прошлый раз – без оружия. Контролерам оружие без надобности, они сами – оружие еще то.
Мутант сидел прямо на столе, свесив ноги и вперив в нас неподвижный взгляд. Сначала я даже порадовался, что перед нами – тоже мумия, что контролер‑таки гробанулся здесь невесть на какой аномалии. Мало ли чего могло случиться за недолгое время нашей разлуки!
Но потом его губы на плоском, точно вырезанном из дерева лице шевельнулись, и я услышал голос:
– Ты все‑таки пришел. Похвально.
«Еще бы!» – едва не воскликнул я. А кто меня посылал за Вещью?! Кто натравил на меня сумасшедшего излома?! По чьей милости в брюхе этого мутанта сейчас пишит мой любимый камертон?! А у меня страшно саднит грудь после того, как ее молодецки огуляли боевой клешней?!
Я осекся, но было уже поздно. Как можно забыть, что этот ментальный упырь все‑таки проникает в человеческие мысли?! И не только человеческие, между прочим.
– Можешь не повторять, – прошептал контролер.
Я молчал.
Хранили молчание и Гордей с Анкой. Девушка глядела на мутанта с удивлением, смешанным с недоверчивостью, а Горлей хмурил брови и явно прикидывал, как исхитриться завалить тварь и при этом не выдать своих агрессивных планов заранее.
– Ты нашел Вешь? Которую я просил?
– По‑моему, ты прешел сюда раньше, – пожал я плечами.
– Да. Я раньше. Думал, придет другой. Ждал, – сказал контролер.
Вот как? Это новость.
– Вокруг нашей экспедиции уже столько всяких разных… роится…
Я с опаской глянул на мутанта, не примет ли он мою критическую филиппику на свой счет. Но черты его плоского, стертого лица остались недвижны.
– Немудрено, что кто‑то мог завладеть твоей Вещью раньше.
– Нет, – ответил контролер. – Не понимаешь. Нужно знать как. Другой. Чем я. Знаешь ты.
Он дважды шевельнул птичьими веками, мигнул подслеповато и вдруг вытаращил глаза, точно два блюдца. Так что они лишь каким‑то чудом не вывалились из глубоких темных глазниц мутанта.
– Наклонись.
Еще чего не хватало! Знаем мы эти штучки!
Острая боль тут же пронзила мой затылок. Это, конечно, было предупреждение. На первый раз.
Я зашипел как кот, но наклоняться все равно не стал – старый я уже для ваших проклятых мутантских игрищ! Просто сделал шаг в сторону.
Контролер вперил круглые бессмысленные глазищи в Анку, стоявшую под защитой моей широкой спины.
– Ты привел. Я знал. Это хорошо. Заслуживаешь награды.
Боль в затылке сразу отпустило. Господи, хорошо‑ то как…
А он всем своим существом потянулся к ней, к Анке. Хотя остался при этом сидеть на столе, свесив ноги.
Но все мы – в том числе, конечно, сама Анка – почувствовали прикосновение бесплотной ментальной сущности огромной силы.
Вот, значит, как оно бывает…
И меня, как это тоже бывает, взорвало.
После чего понесло по кочкам и ухабам.
– Слушай, ты, мутант! Не надо возводить на меня поклеп, ладно?! – Я дидактично наставил на контролера указательный палец. – Никого я сюда не приводил! Никакие твои «Вещи» мне не нужны! Знать о них ничего не хочу. У меня здесь свой интерес. А это мои друзья и компаньоны. И каждый пришел сюда по своей воле.
Если мой моськин наезд на этого слона ментальной мощи и не подействует, то хотя бы реабилитируюсь перед смертью в глазах товарищей. Только за последние двое суток пребывания в Зоне смерть уже трижды пялилась мне в лицо. Я от снорка ушел, от излома ушел, а от тебя, контролер, и подавно уйду. Понял, мутант гребаный? Ты же все мои мысли читаешь, да? Нравится тебе копаться в чужих мыслишках?
– Не знаешь. Не каждый.
И он неожиданно вынул из складок своего чернокнижного голливудского плаща короткую, сантиметров на двадцать, трубку с отверстиями. Цвета сухой травы, ага.
Поманил к себе Анку желтоватой, высохшей кистью с гроздьями тонких и длинных пальцев‑змей.
– Ты знаешь? Ее – знаешь?
Анка, разумеется, само благоразумие. Не двинулась с места, только быстро сняла правую руку с автомата и покрепче уцепилась за Гордеев рукав.
– Знаешь, – медленно кивнул контролер. В его голосе отчетливо слышалось торжество. – Ты оживишь Вещь. Для меня.
Анка судорожно глотнула воздуху и, едва не задохнувшись, отчаянно затрясла головой. В принципе это вполне можно было расценить как знак несогласия. Или отложенного бизнес‑решения.
– Иначе умрут все, – равнодушно произнес контролер. – Кроме тебя.
Теперь он говорил исключительно с Анкой, а мы с Гордеем никак не могли взять в толк, откуда у мутанта возник столь острый интерес к девушке, которую он никогда прежде не видел. Хорошенькое дело, да прямо с первого взгляда!
– Возьми.
Мы не верили своим глазам.
Он протягивал Вещь Анке. И та, против воли, не могла отвести глаз от хрупкой трубочки с отверстиями.
Потом она как сомнамбула шагнула к контролеру. Еще один неуверенный шажок на ощупь, потом другой.
– Возьми.
Контролер вложил трубку в маленькие пальчики Анки. И я вдруг поразился: как с такими крохотными, совсем не музыкальными пальцами она умудрялась управляться с «Калашниковым». У АКМа, конечно, своя «музыка», но ведь до спускового крючка в нужный момент тоже еще надо суметь дотянуться.
Потом наступила долгая концептуальная пауза. Контролер испытующе глядел на руку девушки, Анка – на трубочку, а мы с Гордеем – поочередно на обоих, мало что понимая в этой сцене. По всем законам драматургии пора было появиться новому действующему лицу. И оно не замедлило прибыть по расписанию.
Наверху послышались шаги.
Кто‑то спускался в подвал вивария. Уверенно, неспешно.
Эх, научиться бы и мне так вести себя в минуты наивысшего возбуждения всех душевных и физических сил!
Чтобы палец не дрожал, нащупывая спусковой крючок. Мысли чтоб не путались при виде контролера или болотного чудовища. Но главное – не разевать широко рот, как изумленный козодой, когда ты встречаешь своих не слишком‑то хороших знакомых (в смысле злыдней и моральных уродов!) там, где ты уж никак не ожидал их лицезреть.
Именно так, кажется, я разинул рот, не в силах переварить мизансцену. Потому что в виварии вдруг объявился… Аспид собственной персоной!

Даже Гордей, вроде как мало знакомый с головорезами Бая, оторопел. Видимо, он тоже был наслышан об Аспиде, если только не пересекался с ним прежде по вопросам поиска особо редких видов хабара для «Янтаря».
И лишь контролера, по‑видимому, нимало не удивил приход этой серьезной личности. Мне даже показалось, что уголок прямого рта, вырезанного на застывшей маске контролеровой физиономии, на миг скривился в сардонической улыбке. Но я не знаю в точности значение этого слова – «сардоническая», поэтому ничего уверенно сказать не могу. Кроме того, что в своем равнодушии при виде незваного гостя даже контролеру было далеко до… Анки!
Хотя ее реакция на появление Аспида оказалась не в пример круче.
Стоя вполоборота к двери вивария и осторожно сжимая в руке Вещь контролера, Анка при первом же взгляде, брошенном на Аспида, громко выдохнула. Так громко, будто у нее внутри лопнул шарик.
– Приперся все‑таки?
Это было первое, что заявила девушка при виде Аспида. А вторая ее сентенция лично меня просто повергла в священный ужас.
– Сколько лет, сколько зим, старый козел! Ты, похоже, совсем не понимаешь русского языка, диккобраз ты шелудивый?
Наверное, в целом свете вряд ли найдется пять человек, которые заявили бы подобное Аспиду и остались после этого целиком. В смысле, на своих двоих и с руками, не вырванными из плеч.
Стало быть, Анка – шестой член этой вызывающей мое искреннее уважение команды торопливых камикадзе.
Реакция Аспида на столь теплый приемчик меня тоже озадачила. Он лишь царапнул взглядом разъяренную фурию, которая еще минуту назад была испуганной и трепетной Анкой, и все внимание обратил на мутанта. Контролер же, казалось, откровенно наслаждался ситуацией.
– Отдай девчонку, – без лишних церемоний потребовал Аспид. – И «синтезатор».
Контролер с удовольствием покачал головой.
– Рано. Он еще не настроился. На нужный лад.
Анка вскрикнула.
Из одного отверстия трубки стремительно выскочило колючее бледно‑зеленое щупальце. Оно тут же обвило пальцы девушки.
– Ой! Оно меня ук‑кололо, – вскрикнула девушка. Но выпустить трубку не смогла – все новые салатовые ростки появлялись из боковых отверстий и присасывались к ее кисти.
– Что ему надо? Оно снова кол‑лется!
– Спокойно, – недвижными губами процедил Аспид. – Раньше надо было думать, Анна. Ничего не бойся. Просто он так настраивается.
Мало что понимая в их перебранке, я тем не менее живо представил, как по трубке, коль скоро она такая крутая, с минуты на минуту должны пробежать разноцветные огни Мирового Света. Или если она и впрямь какой‑то там «синтезатор», из нее должны раздаться фанфарные позывные иерихонских труб.
Глядя же на Гордея, можно было совершенно точно сказать, что он с надеждой ожидает из трубки «синтезатора» доброго фонтана огня. Чтобы этот миниатюрный дракон‑огнемет испепелил контролера, да и дело с концом.
А потом уже будем разбираться с Аспидом – нас все‑таки трое, а он один.

Трубка между тем издала тихое низкое гудение, и контролер удовлетворенно кивнул.
– Теперь готово, – проскрежетал мутант. – Верни мне Вещь. И можете уходить.
– Все? – осторожно спросил Гордей.
Контролер молча кивнул.
– В таком случае, – первым нарушил я собственное молчание, – не пора ли нам – пора? Отцепи эту фигню, девочка, и отдай уже ему цацку.
– Оставайся на месте, Анна, – ледяным голосом произнес Аспид. – Это ловушка. А это…
Он кивнул на «синтезатор».
– Вовсе не цацка. Из‑за него он сейчас вас всех укокошит.
Я уже заметил, что контролер называет трубку в руке Анки «она», в то время как Аспид нажимает на ее мужскую природу: Что же это за зверь‑птица такая?
– Ты и вправду думаешь, Роберт, что я оставлю тебе раскодированный «синтезатор»? – сказал Аспид. – После всего, что случилось между нами тогда, после Взрыва?
По мне, так фраза отдавала излишней мелодраматичностью. Но теперь мы, кажется, узнали человеческое имя контролера. Роберт – скажите на милость! Значит, правда, что они – бывшие люди, такие же, как мы?
– Неправда, – бесстрастно произнес проклятый слухач. – Мы не такие. И он не такой.
Неподвижные глаза контролера, казалось, навсегда застыли на Аспиде.
«После всего, что случилось между нами…»
Когда между ними успело что‑то случиться?
– Я не стану сейчас ворошить прошлое, Роберт, – сказал Аспид. – Мы просто уйдем с Анной и заберем прибор. И ты не станешь в этом препятствовать.
– Не согласен. Предлагаю сделку, – ответил мутант.
– Ты предлагаешь сделку? Мне? – негромко произнес Аспид. – С каких это пор? Опомнись, Роберт. Это уже слишком.
– Нет, – прошептал мутант. – Ничто не слишком. Уже не в твоей власти… Арвид.
Тут же Аспид – он же, по версии контролера, какой‑то Арвид – резко обернулся к двери, услышав что‑то, недоступное нашим ушам.
В следующую минуту раздался звук, будто где‑то высоко под потолком лопнула колесная камера. Потом послышалось гудение. Оно приближалось, становилось все отчетливей, и вот уже можно было различить шелест десятков и сотен маленьких ног и шуршание хвостов по каменным ступеням. А также громкий писк вперемежку с ворчанием.
Волна упругого спертого воздуха ударила в дверь, точно из туннеля метрополитена, по которому вот‑вот должен был промчаться на всех парах поезд, у которого нет и не может быть остановки. И тут же серая волна крыс ворвалась в подвал. Так катится, наверное, поток яростно ревущего селя, подминая под себя деревья, дома, людей и животных.
Крысы затопили клетки, ящики и нижние полки стеллажей. Теперь, конечно же, черед был за нами.
Три автомата и два десятка гранат, пожалуй, позволили бы нам в поле или лесу продержаться против этих крыс минут тридцать. А может, и обратить их в бегство. Но в таком тесном помещении, да вдобавок вытянутом в длину, узком, как коммунальный коридор, использовать гранаты было равносильно самоубийству. Мы вскинули наизготовку автоматы, каждый из троих определил себе сектор огня, и приготовились дорого продать свои жизни.
По идее, нужно было сразу палить в контролера, но тому ничего не стоило опередить любого из нас. Ведь и я, и Гордей, и, увы, даже Анка давно миновали тот счастливый возраст, когда наши действия еще опережали наши мысли. Теперь чуть что включался рассудок, подавляя инстинкты, а в Зоне первое дело – именно они.

В свое время Комбат ознакомил меня с ценным жизненным наблюдением.
Когда в качестве твоего противника выступают крысы, ты вполне можешь отстреляться. Тут все зависит от их числа и от количества твоих патронов вкупе с другим боезапасом. Но если голохвостые идут под предводительством крысиного короля, у них есть неплохой шанс закусить тобой еще до ланча.
Можете себе представить, что всю первую линию атаки составляли крысиные короли? В жизни я видел их живыми от силы штук пять. А тут королей было не менее дюжины – крупных, зубастых, величиной с упитанного фокстерьера. И все крысиные короли как загипнотизированные не сводили с контролера злобных красных глаз.
Оставалось только гадать, сколько крыс осталось за пределами вивария, а может, и всего здания. О масштабах остальной площади «Зверофермы № 3», честно говоря, думать пока не хотелось.
– Впечатляет, – кивнул Аспид‑Арвид. – Так о какой сделке ты говорил?
– Уже поздно, – не без торжества в голосе проскрипел мутант. – Если бы ты хо…
Он не успел договорить. Аспиду, конечно же было абсолютно фиолетово и до контроллера, и до условий его сделки. Он просто выждал удобный момент, поскольку у контролеров всегда проблемы со связной речью, и коршуном кинулся на своего заклятого друга.
Феноменальная скорость движений, почти как у излома, и растопыренные огромные ручищи Аспида не оставляли сомнений в его намерениях. Он ухватил друга Роберта за горло и принялся трясти его, как кошка мышь.
Но друг Роберт тоже не остался в долгу. Он страшно сморщился – я впервые увидел на лице мутанта складки, морщины и другие проявления активной жизнедеятельности. Потом захрипел и вдруг с легкостью приподнял Аспида над землей, как кипяток – титана.
И в этой благоговейной позе оба застыли, видимо, прикидывая, какой бы еще фортель выкинуть, чтобы уморить друг дружку.
Поначалу я думал, что заклятые друзья сейчас изобразят скульптурную группу «Айболит, удушающий льва». Такой белокаменный обелиск с отломанными головами работы безумных дизайнеров из местного строительного института долго стоял в парке моего детства, в родном микрорайоне Горки. Но, как оказалось, Роберт с Арвидом – будем иногда называть своими именами не только веши – решили проиллюстрировать знаменитую в российских офисах картину неведомого мне художника‑анималиста «Цапля и лягушка».
Там цапля как раз уже ухватила лягу за башку, готовясь проглотить. А та, не будь дура, со всей дури пережала цапле ее тонкое горло своими натруженными перепончатыми лапами. Так и застыли оба в непонятках, как вся передовая русская интеллигенция XIX века, – что делать? С чего начать? Абсолютно непонятно.
А самое главное, как теперь со всем этим жить и работать дальше?
– Учти. В таком положении. Могу долго. Потребляю меньше кислорода. Чем ты, – первым заявил мутант, исполняющий роль Цапли. Между тем его голос заметно ослаб, и вообще впечатление складывалось такое, что контролер ведет прямой репортаж из преисподней – так плохо было слышно.
Аспид холодно взглянул в выпученные от натуги глазищи контролера – на полчища крыс, временно впавших в сомнамбулический ступор и прострацию, он, казалось, вообще не обращал внимания. И кивнул.
– Я готов простоять здесь с тобою вечность. Чтобы увидеть, как ты сдохнешь… в трех шагах от «синтезатора». Моего «синтезатора», – не без пафоса уточнила Лягушка.
Потом они немножко покряхтели дуэтом – я едва стыдливо не заткнул уши. Но ни тот, ни другой заклятый друг не сумел укокошить другого. Даром что в арсенале каждого имелись абсолютно разные средства массового уничтожения бывших коллег и товарищей по работе.
– Плохо дело, – быстро заговорил Гордей, наклонившись к моему уху. – Мы не можем принять ничью сторону. Лучше, конечно бы, вашего Аспида. Но тогда каюк всем гарантирован.
Он с жалостью смотрел на Анку, все еще пытавшуюся оторвать от себя цепкие салатовые присоски.

Я и сам понимал всю безвыходность ситуации.
Если контролер доберется до мозга Аспида волевым усилием и блокирует его тело, нам можно не ждать ничего хорошего. Анку он, похоже, хочет использовать для своих мутантских опытов с этим «синтезатором» черт знает чего.
А если Аспид раньше придушит контролера, крысиные короли немедленно выйдут из‑под контроля.
Поразительно, но даже в такой затруднительной ситуации этот дьявольский Роберт продолжал ментально прощупывать всех, кто находился вокруг него. А может, он уже не мог физически фокусировать энергию пси‑поля и просто рассылал ее, стараясь накрыть всех вожаков крыс?
– Как только оборвется. Ментальная связь. Они… – прохрипел контролер, с трудом сдерживая железные тиски своего бывшего приятеля.
Теперь он уже не мог выговаривать сколько‑нибудь длинные фразы. Но смысл его отрывочной азбуки Морзе был понятен и без сурдоперевода. Стоит контролеру испустить дух, и крысы, тут же получив автономию и свободное волеизъявление, немедля нападут, как некогда братские народы – на зазевавшегося соседа.
Понимал это и Аспид. Поэтому продолжал сдавливать шею противника двумя руками. Но уже трижды быстро оглянулся и прокричал Анке:
– «Синтезатор»! Подуй в него!
Девушка растерянно переводила взгляд с борющихся на трубку. Она уже почти оторвала от себя большинство присосок и только‑только намеревалась избавиться от их жилища. Но приказ Аспида, который, очевидно, обладал над ней необъяснимой властью, поверг ее буквально в шок.
– Дуй… – яростно борясь с контролером, вновь прохрипел Аспид.
– Чего? – всплеснула она руками, готовая разрыдаться. – Я не понимай‑ю!!
– Дуй! – в две глотки разом заорали мы. Типа неадекватный бэк‑вокал на подпевках.
Три крысиных короля немедля повернули головы и злобно ощерились на нас. Команды нападать они пока не получили, но ментальная связь быстро слабела, и в то же время крысы чуяли, что с их повелителем творится что‑то неладное.
– Чего? Куда?
– В трубку… свисти… Это наш с тобой… код! – еле выдавил из себя Аспид.
– Я не знаю! Не понимай‑ю! У меня нет никакого кода! И слуха!!
Анка была на грани истерики.
Аспид выругался, не повернув головы, так что достал до третьего этажа уже на втором слове. Анка же яростно сдирала с себя щупальца‑присоски.
– Отдай Трубкину! Пусть он дует. Скорее, я его не удержу…
Мутант барахтался в цепких руках Баева телохранителя, а в моей левой руке очутился комок щупальцев с торчащей из них трубкой.
Анка уже брезгливо вытирала руки о полу куртки и, похоже, была на седьмом небе от того, что избавилась от «синтезатора».
Я чуть было не бросил трубку наземь, но присоски нежно обхватили мою руку. И не отпускали. Должно быть, странное же зрелище я представлял сейчас со стороны: с автоматом под правой рукой и зеленым «осьминогом» в левой, из которого к тому же торчит металлическая клизма! Света сухой травы, ага.
– Дуй! – заорал Аспид голосом, в котором уже не осталось ничего человеческого.
– Чего дуть‑то? – пробормотал я в замешательстве.
Одно дело наблюдать в этом интересном положении Анку, и совсем другое – случайно засунуть в собственный рот студенистое щупальце. От прикосновения с моей рукой присоски на миг изменили цвет, из светло‑зеленого став почти прозрачными. Но что‑то во мне, видимо, было, или жизненная сила Анки по‑ прежнему поддерживала «заряд» «синтезатора». Поэтому меня и ни током не ударило, и ничем другим не ужалило, хотя, наверное, могло бы.
Собравшись с духом, я приставил трубку «синтезатора» кодов к губам. На всякий случай зажмурился и… дунул.
Ответом мне был разъяренный писк всего крысиного воинства. Они стояли плотными рядами во главе со своими королями и орали, уставясь на меня как завороженные.
Я дунул еще раз.
Никакого эффекта.
Зато крысы вдруг, как по команде, резко повернулись к своему повелителю. Контролер уже стоял над поверженным Аспидом. Глаза мутанта горели яростным белым огнем.
– Ты забыл. Закрыть мне. Глаза, – сказал контролер Аспиду.
В моей памяти тут же отчетливо всплыла фраза из учебника анатомии, поразившая меня в детстве и на всю жизнь.
«Глаза – это кратчайшие выводы головного мозга на поверхность тела человека».
Так вот почему они их вечно выпучивают, как лемуры! Глаза контролера – нечто вроде дополнительных излучателей пси‑энергии или как там еще она называется.
– Частоты… – прохрипел Аспид, бледный как полотно. – Нужны частоты… разные… крысы…
Мутант с ненавистью пнул его ногой, вложив в удар всю ненависть к человеку, которому он, как видно, был чем‑то всерьез обязан в жизни. А затем посмотрел на крыс, протянул к ним руку и медленно, страшно улыбнулся.

Я еще ни разу не видел, чтобы животные двигались так слаженно. Крысы вновь повернулись к нам троим и подняли морды, чтобы получше рассмотреть свою добычу. Пока я лихорадочно соображал, что же такое частоты – а, блин, это же просто мелодия, какое‑то сочетание нот! – короли бросились на нас первыми.
А за ними – придворные, фрейлины, стряпчие, сокольничьи, постельничьи. просто ничьи и весь остальной высший крысиный свет.
Их встретил Гордей длинной автоматной очередью от бедра. Как говорится, от души. Сразил ближайшего короля и подранил соседнего монарха. Но крысы шли так тесно, что даже убитые грузуны какое‑то время продолжали двигаться, сжатые со всех сторон боками соседок.
Еще одного короля подшибла Анка. Но грызуны‑мутанты по‑прежнему и не думали отступать. К тому же сзади на королей напирала сплошная серая масса их обезумевших от ярости и страха хвостатых подданных. Наверное, у людских королей иногда тоже бывают аналогичные ситуации, когда верхи и хотели бы, да низы не дают.
– Дуй, Тру… – слабо донеслось из‑под железного стола, где валялся поверженный Аспид.
Видимо, мне нужно было что‑то изобразить на этом «синтезаторе». Какую‑то сумму частот. Вопрос в том, какую?
Какие частоты образуют код управления живым существом? Я вопросительно оглянулся на Гордея, прикрывающего меня экономными автоматными очередями. Казалось, он бьет из «Калашникова» в упругий валик серой резины – так плотно перли на нас крысы, и сзади еше постоянно напирали.
Очкарик собрал все мышцы лица воедино, чтобы по возможности наглядно изобразить: а фиг его знает!
Жаль, уж Гордей‑то, сам работающий с низкочастотным оружием, и прочими звуковыми фокусами – вертолет не даст соврать! – должен разбираться в управляющих частотах. Ну, ладно, чему быть, тому не миновать.
В эту минуту кто‑то вцепился мне в ногу выше колена, и я заорал от боли и неожиданности.
Здоровенный крыс, судя по плешивому хвосту – уважаемый и умудренный жизнью политический советник одного из королей, повис на моей ноге мертвой хваткой. Он злобно глядел на меня снизу вверх и глухо ворчал сквозь сжатые зубы. А зубы у этих крыс – как иглы.
В тот же миг, когда я заорал, крысиные ряды сотряс мощный импульс энергии. Они издали дружный писк и с удвоенной яростью пошли на штурм.
– Уберите! – завопил я. – Уберите ее от меня‑а‑а‑а!
Гордей к этой минуте утопал в крысах по колено, его автомат уже бил без перерыва. Сейчас у него кончится очередной рожок, и тогда…
Плешивый Хвост тем временем перехватил зубами покрепче, и я снова взвыл от боли. Вот чертов лишай!
Меня спасла Анка. Лишь на секунду прицелившись, она метким одиночным сшибла Хвоста с моей многострадальной ноги. Но на смену ему рванули во все лопатки другие серые альпинисты.
Ладно, будь что будет!
Что там у нас в репертуаре найдется против крыс?

В моей практике музыкального шабашника есть немало случаев, когда люди подходили и просили исполнить на танцах, сами не зная что. Поэтому у меня на всякий подобный случай жизни всегда есть музыкальная заготовочка, позволяющая эффективно отбрыкаться от назойливых гостей.
От военных идеально подходит «Господа‑офицеры‑по‑натянутым‑нервам», от пожилых женщин – «На‑пилася я пьяна», от захмелевших сталкеров – «Ах, какая пенсия, какая пенсия…». А бандиты с Диких Территорий готовы часами слушать «Голуби летят над нашей Зоной», благо местный шансон тут шибко любят. Ну и еще, для особо продвинутых и анархистов – «Мой гравиконцентрат, ветер северный…».
А что же у нас есть от крыс? Весь «Щелкунчик» мне никак не насвистеть, сразу предупреждаю.
И тут меня осенило.
Я вдруг вспомнил заветную мечту своего детства.

Все мои товарищи по песочнице, дворовые друзья, одноклассники и приятели всегда хотели стать в жизни черт знает кем. У многих эта мечта в итоге и сбылась. Теперь в моей электронной адресной книге есть менеджер, директор книжной фирмы, актер ситкома, охранник Президента, телеведущий, снова менеджер, опять менеджер и еще двадцать пять штук их же. Даже есть два писателя из Харькова, книг которых я читать не буду ни за какие коврижки.
А вот я, между прочим, мечтал по‑настоящему.
И теперь, как много лет назад, вновь – я сейчас точно заплачу! – представил себя вихрастым мальчиком в кепке с длинным козырьком из любимого мультика детства. Мальчиком, бесстрашно играющим на волшебной дудочке у каменной стены, на которой в ярости беснуются огромные зубасто‑хвостатые тени.
Великая опасность! Проклятые крысы захватили подвалы замка Глимминген на горе Куллаберг! Это сказали мне, Нильсу Хольгерсону, сова Фламмеа, журавль Трианут, аист Эрменрих и сама Акка Кебне… Кубне…
Клубни?..
Или все‑таки – Кнедлик?..
Да пошли вы в задницу, герои любимых детских книг!
Это из‑за него, между прочим, из‑за этого мальчика с волшебной дудочкой, я сдуру пошел учиться в музыкальную школу, откуда потом пришлось спасаться бегством уже через два месяца!
Я все это отчетливо представил, вспомнил, всхлипнул – и вскинул к губам гордым жестом свою победную трубу.
Мерзкий комок осклизлых зеленых щупальцев с торчащей из них клизмой.

* * *

Между прочим, на дудочке я не умею. Это так, для справки.
Равно как на флейте, тромбоне, трубе, саксофоне, а также корзинке, картонке и маленькой собачонке.
Но уж насвистеть как‑нибудь, наверное, смогу?
И я сипло засвистел в трубку «синтезатора» знакомую с детства мелодию по борьбе с крысами – пополам со слюнями и шипом змеиным.
– Ля‑си‑до‑ре‑ми! Ми‑ре‑ми? Ми‑ре‑ми! Ля‑а‑а‑а…
Ох…
– Ля‑ля‑до‑си‑соль‑ми? Ми‑си‑ми‑до‑ля!
До‑диез, идиот!! Давай уже на коду.
– Ми‑си‑ми! До‑о‑о дие‑е‑е‑езззз!!
Ох…
Ах, да, чуть не забыл.
– Ля‑а‑а‑а‑а!!

Это теперь‑то я уже понимаю, что трубке было глубоко по фигу, что я там насвистываю насчет борьбы с крысами.
Едва я принялся дудеть, «синтезатор» мигом считал первые восемь или десять различных частот, си‑речь звуков, в которых нуждался, и мгновенно наложил их на спектр кода управления. Где‑то подтянул, где‑то подрубил – все равно что уложил в прокрустово ложе, вписав с точностью до стотысячной герца как минимум. И уже сам выдал команду с учетом крысиного частотного спектра звуковосприятия.
Конечно, было бы занятно, скажем, заставить крыс вместе с их королями встать на задние лапы и малость покружиться в ритме вальса. Или всем вместе залезть в пасть контролеру – я бы поглядел с удовольствием.
Но во всех пультах управления – а этот «синтезатор» тоже чистейшей воды «remote control», пусть и с расширенными опциями, – самая главная и первоначальная функция всегда «Вкл/Выкл». Он ее и запустил.
Это надо было видеть.
Крысы как по команде тут же бросились из вивария вон, огрызаясь друг на дружку. Ментальная команда «синтезатора», по‑видимому, обладала такой мощью, что уже спустя пару минут виварий опустел, если не считать трупов нескольких десятков крыс, пробитых автоматными пулями.
Я был абсолютно уверен: сейчас по звероферме струится множество живых серых ручейков. Если я правильно понимаю ситуацию, крысам бежать еще далеко. «Синтезатор» – штука маленькая, но явно удаленькая, и одному лишь Аспиду известны границы охвата его акустических волн.
Гордей же закинул горячий от стрельбы «Калашников» за плечо и небрежной бульварной походочкой подошел к контролеру. Тот был уничтожен морально и почти раздавлен физически.
Гордей окинул мутанта с головы до ног, затем презрительно хмыкнул. И резким ударом ноги под дых заставил контролера согнуться вопросительным знаком.
Следующий удар двух рук, сложенных замком, в основание шеи едва не вышиб из мутанта дух. Тот закачался и мешком свалился на пол. А Гордей аккуратно вытер костяшки кулаков и кивнул Анке на Арвида‑Аспида.
– Принимай под расписку генетического донора, мадемуазель!
Анка подбежала к Аспиду, тщетно пытавшемуся подняться. Быстро присела рядом, заботливо перехватила тело, обняла, положила голову себе на колени.
Аспид смотрел на нее, кривя окровавленный, разбитый рот. И я с изумлением понял, что это улыбка.
Не усмешка, не кривая ухмылка, которые я видел на этой угрюмой физиономии много раз. А именно улыбка.
Аспид улыбался. Фантастика!
Анка тем временем осторожно вытерла кровь с его лица, расстегнула ворот сталкерского комбинезона, бережно погладила жесткую, небритую скулу. И улыбнулась, как майское солнышко.
– Ну, траствуй, пап‑па!

Глава 21. Два ликвидатора

Make us die slowly
Nuclear winter
Clouds of dust will hide the sun forever
Nuclear winter.
«Nuclear Winter», Sodom

Вы будете смеяться, но я не поверил. Ну, не поверил, и все тут.
– Извините, конечно, не наше это псевдособачье дело… – пробормотал я.
Арвид кивнул. Он сейчас очень комфортно себя чувствовал на коленях у девушки, которой он, между прочим, в отцы…
Гм…
Да не может этого быть! Просто какое‑то индийское кино получается. Гламурный разбойник Кошмар Сингх обретает любимую дочь Джамилю, и все пляшут до умопомрачения, пока не кончатся титры.
– У меня есть ощущение, что между нами повисла легкая недосказанность, – кашлянул я. – Вы, уважаемый Аспид… э‑э‑э… Осип… В общем, вы с нашей Анкой, часом, не родственники?
– Даже не однофамильцы, – без тени улыбки произнес Аспид. – Анна моя дочь.
Мы с Гордеем как по команде обратили к Анке вытянувшиеся – ну точно морды муравьедов! – физиономии.
Думаете, там был стыдливый румянец, пунцовая краска на шечках и прочие цивильные женскости? Фига с шоколадным маслом.
Она просто показала нам обоим язык, вполне довольная собою.
Очень эротично, угу.
А все остальное нам объяснил Аспид. Как всегда, емко и доходчиво.

Арвид Озолиньш был одним из тридцати четырех ученых – ликвидаторов последствий Второго Взрыва на Чернобыльской атомной электростанции, истинная судьба которых и по сей день неизвестна никому на свете. До этого работавший в Дубненском научном центре ядерных исследований над диссертацией с закрытой темой, сулившей ему в лучшем случае признание своего шефа и двух‑трех посвященных, юный вундеркинд Арвид сильно истосковался по настоящему, как он тогда считал, делу.
Поэтому, едва лишь грянула катастрофа, этот латыш, обладавший энергичной и деятельной натурой, после некоторого раздумья покинул институт и выехал из Подмосковья в Припять.
Раздумье было связано с тем, что у Арвида в институте оставалась женщина. Его землячка по Прибалтике, светло‑русая литовка Алдона.
Оба были для тех лет редкими птицами, беженцами от евроинтеграции, до безумия влюбленными в науку и знающими, что по‑настоящему интересной наукой занимаются сейчас только «эти несносные русские». У обоих имена начинались с первой буквы алфавита, и это тоже их сближало безусловно. Во всяком случае, так полагал Арвид.
Увы, Алдона наотрез отказывалась ехать с ним в Припять.
Арвиду уже тогда казалось, что их роман понемногу исчерпал себя, отношения зашли в тупик. Он принял решение, которое сразу разрубило гордиев узел многих запутанных проблем и болезненных переживаний.
Они распрощались без слез и выяснения отношений. Единственная по‑настоящему веская причина, которая могла удержать их вместе, так и не была озвучена. Гордость – плохой советчик женщине, а мужчины‑ученые слишком далеки от мирских проблем, чтобы замечать «простые и очевидные веши».

Когда‑то он бывал в здешних местах, пару раз приезжая в командировки на Припять. Северянину Арвиду надолго запомнились уютные и теплые провинциальные местечки к востоку от периметра Чернобыльской Зоны, где всегда звучит неподражаемый украинский говор, а села утопают в зелени вишневых и яблоневых садов.
Кругом было полно ягод, в светлых лесах – сплошь грибные места. А после похода по дубравам и полянам можно было вволю купаться и загорать на чистых песках Киевского моря.
Сам древний Чернобыль, названный так горько в честь обильной в здешних местах полыни обыкновенной, был всего лишь эвакуированным после первой катастрофы, относительно безопасным мертвым городом. Ну разве что – радиоактивным. Но не было там ни убийственных аномалий, ни чудовищных мутантов.
Сюда и направился Арвид в апреле две тысячи восьмого, еще не представляя себе, что на месте бывшей безмолвной Зоны Отчуждения он увидит мрачное, наводненное невиданными напастями Зазеркалье.
Он добрался до зоны бедствия без лишних проволочек и сразу присоединился к отряду добровольцев из числа научных работников со всего бывшего Советского Союза. Все они ранее приезжали сюда на ЧАЭС в командировки по самым разным делам. И теперь, когда разразилось бедствие мирового масштаба, многие из них выразили желание принять участие в ликвидации непредвиденной, никем не ожидаемой катастрофы.
Многие, но не все. Тогда еше никто из них не представлял себе истинных масштабов заражения. А, главное, масштабов аномальных изменений, которым подвергнется вся тридцатикилометровая Зона Отчуждения.
Отряд сформировали в районе Копачей – села, лежащего на полдороге между собственно Чернобылем и АЭС. Повсюду царила неразбериха и отсутствовал сколько‑нибудь серьезный контроль со стороны военной администрации, еще только‑только начинавшей формировать заградительные кордоны.
Спустя четверо суток подготовки и бесчисленных инструктажей, от пожарных до эпидемиологов, группа погрузилась в «свинобус» – так местные жители называли автобусы ЛАЗ, оборудованные парой насосов с фильтрами от радиоактивной пыли и выложенные изнутри свинцовыми листами, – и проникла в зону бедствия.
Проникла, чтобы уже больше никогда не вернуться за Периметр.
Большая часть ученых погибла от лучевой болезни, однако несколько ликвидаторов выжили. И к тому времени, когда по неизвестным причинам случился новый Выброс, они уже активно работали в подземных бункерах бывшего НИИ «Агропром», имевшего отличную защиту от радиационного поражения на случай войны – как всякий режимный институт и к тому же филиал наукоемкой, богатой в советские времена ЧАЭС.
Ученые сумели найти дополнительные способы защититься от губительной, всепроникающей радиации, когда впервые обратили внимание на возникающие в Зоне Отчуждения аномалии и странные объекты. Те активно порождали новые, доселе неведомые науке природные механизмы.
– Кто‑то из нас придумал для них слово «артефакты». Видимо, любил научно‑фантастические романы, – задумчиво глядя на дочь, рассказывал Арвид. – Теперь же они наверняка имеются у каждого из вас. На поясе, на голом теле или в походной аптечке. Причем такие, о которых мы прежде слыхом не слыхивали. Тогда, помню, отыщешь «кровь камня» – и счастлив так, что готов прыгать до небес, как мальчишка. Все ж таки хоть чуть‑чуть, но фон снижает эта самая «кровь». Вот только изучали мы их свойства все больше на собственной шкуре.
Он вздохнул и пошарил в карманах, видимо, в поисках сигареты. Но тут же безнадежно махнул рукой, и я, к своему безграничному, удивлению заметил, что у него – у грозного и беспощадного ко всем врагам Бая верного Аспида! – мелко дрожали пальцы.
– Самым большим неудобством для нового персонала Агропрома были мутанты, массово плодившиеся в Зоне как крысы. Контролеры гнали их на Агропром десятками и сотнями, рассчитывая, должно быть, завладеть плодами наших научных изысканий. И тогда мы решили создать Защитников. Универсальные живые машины, биороботов, основанных на нашей собственной генетике. Каждый из нас предоставил свой генетический материал для экспериментов. И через четыре недели бесперебойной работы выяснилось, что один из нас таки вытащил «счастливый» билет. Это был я. Аномальные объекты, редкие артефакты и основанные на их невероятных свойствах новые психо‑ и биотехнологии – вот истинная причина успеха наших тогдашних работ. Но, конечно, случались и неудачи.
Он помолчал, задумчиво поигрывая желваками, которые резко обозначились на высоких, худых скулах латыша. Арвиду Озолиньшу не так‑то легко давались сейчас эти давние и зачастую горькие воспоминания.
– Биороботы получились выше всяких ожиданий. Высокие, крепкие, с мощным торсом и хорошо развитой мускулатурой, они сумели сдержать натиск всех мутантов, стремящихся прорваться в наш Агропром‑2. В шутку мы прозвали его «зверофермой». Только у нас все было наоборот: мы разводили вместо животных – новых людей. Может быть, они могли бы стать генетической основой для людей будущего. Людей‑гигантов, которым нипочем ни Зона, ни космос, ни глубины Мирового океана…

Но по мере совершенствования Защитников расширялась и степень их свободы. Срочно понадобилось разрабатывать принципиально новые, эффективные и по возможности не энергоемкие системы контроля. В идеале – автономные и почти не зависящие от громоздкой стационарной аппаратуры Агропрома‑2.
Арвид Озолиньш решил вновь выступить в роли донора и даже предложил себя в полное распоряжение группы контроля для апробирования будущих технологий.
На этот раз решено было использовать генераторы звуковых волн, форму и частоту которых как раз и требовалось скорректировать под Защитников. Поэтому Арвид, ранее послуживший их прямым генетическим донором, был наилучшим полем для экспериментов.
И уже на втором этапе испытаний нового генератора Арвид Озолиньш полностью утратил контроль над собой.
Под прозрачным колпаком спецсаркофага, защищенного от всех видов волновых излучений при помощи редкого артефакта «изолятор», перед экспериментаторами предстало абсолютно безвольное, пассивное и безропотное существо, целиком и полностью подчиненное командам оператора.
– Дух словно покинул на время мое тело и незримо повис рядом, слегка касаясь груди и живота. Во всяком случае, я изредка ощущал слабые волны вибраций. От них поднимались волосы на голове, и я весь покрывался пупырышками гусиной кожи. Ощущение было не из приятных, вдобавок я к таким совершенно непривычен. А самое главное – глядя перед собой и тарашась по сторонам, я при этом ничего не видел вокруг. Ровным счетом ничего!
Но стоило передать в саркофаг первую команду на несущей частоте волнового акустического кода, как Арвид мгновенно преобразился.
– Думаю, окажись тогда на моем месте не я, обычный человек, а биоробот‑Зашитник, этот гигант разнес бы весь саркофаг в щепы, – покачал головой Арвид. – Правда, после эксперимента я ничего не помнил. Но операторы мне потом рассказывали, что я был вылитый Кинг‑Конг. Разве что кулаками в грудь не стучал, а так все как в фильме. Насилу они меня тогда утихомирили. Пришлось запускать усыпляющий газ самум‑8, чтобы меня безболезненно отключить.

Потом акустическую кодировку подвергли тонкой настройке, генераторы окончательно отладили под новые частоты и все дальнейшие испытания перенесли уже непосредственно на Защитников.
Для этого пришлось их заново изолировать и постепенно приучать, каждого индивидуально, к звуковым командам. Оказалось, что «выключить» могучих охранников «зверофермы» гораздо сложнее технически, нежели «включить». Сломанные решетки, которые мы видели на вольерах Защитников, – красноречивые свидетельства неудач на извилистом пути экспериментов по установлению контроля над этими гигантами.
Наконец, когда командные коды окончательно отладили и заложили в излучатели, решено было создать первую автономную модель дистанционного управления Защитниками. Наиболее оптимальной формой был признан цилиндр в форме трубки с простым технологическим отверстием вместо раструба на динамиках под потолком вольеров.
По сути, это был синтезатор. Родственный музыкальному инструменту – с не заданной тембральной базой, но зато включающий в себя семь микрогенераторов акустических волн соответствующей частоты. Достаточно было подать на входной контур семь различных частот в любой последовательности, и прибор сам импортировал их, при необходимости подстраивая значения, после чего автоматически подавал команду «Опасность!».
Как «синтезатор» распознавал, какой код необходимо использовать (в нашем случае он ведь мог ударить и не по крысам, а по людям)? За это отвечали зеленые щупальца с присосками. В их задачу входило настроиться на человека, управляющего «синтезатором», и выполнять все его команды.
Ограничение было одно, но существенное. Прибор автоматически, начиная с активации, слушался прежде всего человека‑донора, генетический материал которого участвовал в создании «синтезатора». В данном случае – Арвида.
В принципе предполагалось, что аналогичными возможностями будут обладать и его дети. Всякий другой сотрудник, пожелав воспользоваться прибором, должен был ввести секретный код, известный лишь ограниченному кругу лиц в Агропроме‑2. Но и процесс активации, и дальнейшая настройка «синтезатора» под каждого конкретного человека требовали гораздо большего времени, нежели в случае с непосредственным генетическим донором.
Наконец прибор прошел испытания на полигоне. Помогал Арвиду специалист по животным – смотритель вивария Роберт Ахманаев, в прошлом офицер милиции, специалист‑кинолог. Он в свое время добровольно приехал в Припять, как и Озолиньш, и оказал военной администрации неоценимую помощь в розыске людей, пропавших в Зоне Отчуждения. Пока туда еще можно было заходить.
Роберт дал Арвиду немало ценных советов по зоопсихологии. Они сдружились, чему во многом способствовал и четвероногий помощник Роберта – огромный черный ротвейлер Макс, с которым кинолог никогда не расставался. Именно Макс нашел первых людей, пропавших в Зоне после Второго Взрыва. И он же напал на своего хозяина в день особенно мощного Выброса. Выброса, который стал последним днем в жизни «Зверофермы № 3».

Сидя на перевернутом ящике из‑под кормов и слушая сейчас негромкий рассказ Арвида, я чувствовал себя окруженным сплошными монстрами, каждый из которых стремился навязать свою волю другому.
Монстры – это все они. А вот Другой – почему‑то я один.
Гордей и Арвид, каждый по‑своему, уже многого добились в акустической психофизике. Анна тоже преспокойно подчиняет своей воле мужиков, заставляя их расплываться что твоя сталь в «ведьмином студне» уже при первой встрече.
Теперь я понимал, как получилось, что мы оказались с ней в постели уже в первую ночь знакомства. И у меня это не вызвало ни удивления, ни подозрения. Яблоко от яблони недалеко падает, и Анна – достойная дочь своего папаши. У обоих, и у Арвида, и у дочери, налицо ярко выраженные ментальные способности. И это лишний раз свидетельствовало в пользу их родства.
Этот Роберт, как я уже догадался из спокойного, размеренного повествования Арвида, и был тем контролером, что валялся сейчас без сознания под столом вивария, связанный по рукам и ногам, с кляпом во рту и плотно завязанными глазами – Арвид всегда старался не повторять единожды совершенной ошибки.
Но ни один из этих «монстров» пока не привел меня к цели моего предприятия. Несмотря на то, что карта Стервятника недвусмысленно указывала на виварий «зверофермы» как на конечный пункт маршрута, ничего похожего на клад я здесь пока не обнаружил.
Арвид до сих пор не знал, что же произошло в тот роковой день Выброса.
– Словно «каменное небо» упало тогда на нас, – невесело пошутил он. – Или «звероферму» просто взорвали. Все рушилось, люди бегали как безумные, Биороботы рвались с цепей из клеток, ломали решетки, гибли от невероятного, губительного скачка внутричерепного давления. Я был уверен, что раскололись небеса и случился Третий Взрыв. Может, это он и был, только слабый, локальный?
Арвид, сам порядком контуженный ударной волной, стал искать Роберта, но сначала нашел Макса. Огромный ротвейлер точно взбесился: никого не подпускал к лежащему в подвале хозяину – окровавленному, бесчувственному, в разорванной одежде. Нужно было принимать решение, и Арвид пристрелил пса. А потом двое суток выхаживал друга, кормил и поил его, глядя из полузасыпанного подвального оконца, как «звероферму» затягивает хищное серебро аномалий, как разливается зловещее фиолетовое свечение над лужами «ведьмина студня», как горят в «жарках» тела бывших коллег.
Но с не меньшей тревогой Арвид прислушивался и к собственному телу. У него уже начинался жар, путались мысли, расстраивалась координация движений. А Роберт так и не пришел в себя, хотя дышал – тяжело, прерывисто, слабо.
Спустя два дня Арвид впал в забытье.
Пришел в себя от неприятного ощущения – страшно чесались шея и скулы. Протянул руку – и нащупал густую курчавую бороду.
Полутора месяцами позднее его нашли двое сталкеров в стороне от Агропрома‑2. Казанова и Бай только что вышли с опытного поля, которое через много лет назовут Долиной Забвения, и сразу заметили распростертое тело человека. Сначала решили, что это – кто‑то из сталкеров. Но у найденного не было при себе никакого более‑менее серьезного оружия, кроме пистолета «Макаров» и запасной обоймы.
Казанова предложил оставить все как есть – все равно не жилец. Бай, который осматривал бесчувственного человека, не согласился. Что‑то он увидел в этом незнакомце, что‑то зацепило сталкера, которого в Зоне все звали не иначе как Счастливчик. У Бая было звериное чутье на людей, и он убедил Казанову попытаться вместе доставить раненого за Периметр.
К тому времени, когда Арвид – а это был, конечно же, он – очутился на койке военной санчасти UNFOR'a по протекции Бая, знакомого, кажется, со всеми в Зоне, Казанова с Баем успели дважды рассориться вдрызг. Но когда двое напарников все‑таки доперли «этого никчемного доходягу» в безопасное место, они уже вновь были друзьями не разлей вода.
С тех пор Казанова с Баем провернули немало славных дел и делишек, а Осип – так назвался спасенный незнакомец – стал верной собачонкой Бая. Потом жизнь Бая круто изменилась, а с нею – и Осипа. Один окончательно утвердился за Периметром как удачливый делец, другой – как его правая рука.
О своих бывших делах в Агропроме‑2, опытах на «звероферме» и Роберте Арвид старался не вспоминать. Он твердо решил начать новую жизнь и поднакопить деньжат на спокойную старость.
Но прошлое иногда напоминало о себе. За Периметром с некоторых пор объявился умный и жестокий контролер, по слухам, обладающий редкой ментальной мощью. По некоторым признакам Арвид сразу вычислил в нем своего бывшего приятеля Роберта, еще до мутации обладавшего недюжинными познаниями и способностями к прикладной зоопсихологии.
Раз в три‑четыре месяца Арвид исчезал на трое суток, скрываясь в своем схроне, местоположение которого знал один лишь Бай. За это время иглы, пучками росшие из позвоночника бывшего физика, достигали максимальной длины, после чего выпадали сами, причиняя Аспиду нестерпимый зуд.
Об этой особенности своего подручного тоже было известно лишь Баю. Именно он первым обнаружил иглы на спине Арвида в день, когда нашел его вместе с Казановой. Уже тогда умный и сметливый Бай понял, что перед ним – очень необычный человек, которого неплохо бы держать при себе. Так, на всякий случай.
И Арвид впоследствии доказал, что Бай не ошибся в нем. Он стал единственным человеком, кому патрон доверял целиком и безоговорочно.
У самого же Арвида такого человека в жизни не было. До того дня, когда он, в очередной раз отлеживаясь в своем тайном «госпитале», с удивлением обнаружил на пороге схрона девушку со светло‑русыми волосами в камуфляжной форме UNFOR'a.
Познавший в буквальном смысле на собственной шкуре, что такое радиация, Арвид давно уже поставил на себе крест по женской части. Но судьба, и прежде весьма скупая на подарки, приготовила ему совсем иной сюрприз.
У Анны – так звали девушку – было лицо Алдоны.
Фигура Алдоны.
Голос Алдоны.
И даже ее барахлящий ПДА, истошно сигнализирующий своей молодой хозяйке невесть о чем, тоже напомнил ему Апдону. У той ведь всегда были нелады с бытовой техникой, и Арвиду приходилось бесконечное число раз чинить фены, завивальные щипцы, утюг, электрочайник…
Девушка Анна стояла на пороге схрона и молча улыбалась Арвиду. А тот с болью в душе, забыв о нестерпимом зуде спины, смотрел на нее и не мог найти ни одного слова, приличествующего такой встрече.
Потом за спиной Анны неслышно возник Бай, как всегда чем‑то озабоченный. Он оглядел Арвида с головы до ног, удовлетворенно цыкнул зубом и сказал:
– Извини, старик, что приходится тебя беспокоить. Но, как я понимаю, это дело больше не терпит отлагательства?
«Дело», отложенное самой судьбой на четверть века, сейчас глядело на Арвида во все глаза и нахально улыбалось. А Бай, старый хитрец – и как только она нашла и охмурила этого дамского угодника! – уже хозяйственно выкладывал из пакетов на стол вино, закуски, фрукты, минеральную воду.
Закончив сервировку, он строго глянул на Арвида, все еще как громом пораженного, приятельски подмигнул девушке и сочувственно хлопнул по плечу своего верного телохранителя:
– Ничего не попишешь, старик. Родительский день!

Глава 22. Отцы и детки

You know parents are the same no matter time nor place
They don't understand that us kids are gonna make some mistakes
So to you, all the kids all across the land
There's no need to argue, parents just don't understand.
«Parents just don't understand», Lil' Romeo

Сколько Анна себя помнила, она всегда хотела увидеть отца. Найти его, посмотреть ему в глаза, чтобы он тоже увидел ее – молодую, красивую, умную. Увидел и понял, как он жестоко ошибся – и с мамой, и с ней, Анной.
Нельзя сказать, чтобы это стало делом ее жизни, но с некоторых пор жизнь девушки и впрямь подчинилась странной, но такой красивой и притягательной идее. Впервые увидеть отца и заглянуть в его глаза.
После школы она пошла на лингвистику. Потом – отделение военных переводчиков, первый опыт работы с командованием миротворческих сил в Косово. У нее был латышский акцент, наиболее ярко проявляющийся в минуту волнения или душевного непокоя. Поэтому в России многие считали ее иностранкой, шведкой или датчанкой, на удивление хорошо знающей русский.
С первых дней европейского совершеннолетия она стремилась попасть в Чернобыль, куда, по рассказам матери, двадцать лет назад уехал отец. Судьба улыбнулась ей, связав с «Отрядом 24».
Так называлось научно‑техническое подразделение Анфора в Чернобыле‑4. Попав туда всеми правдами и неправдами, Анна удивительно быстро и без особых проблем прошла «курс молодого бойца» применительно к работе в Зоне. Ей, очаровательной вольнонаемной сотруднице, командование пошло навстречу: у девушки был аналитический ум, умение охарактеризовать свойства того или иного артефакта одной‑двумя емкими фразами и потрясающее, совсем не женское хладнокровие. Притом что она могла всецело подчинять себя делу, исполнению конкретной поставленной задачи.
Все это время она упорно искала следы отца. Кто‑ то ведь должен был иметь хоть какие‑то данные о молодом ученом, добровольце‑ликвидаторе, как она всегда представляла себе его – мужественный, волевой юноша на фоне ослепительно‑белого пламени реактора.
Дурацкая картинка, но она никак не могла вытравить ее из души. Даже когда по заданию командования стала изучать материалы секретной группы, занимавшейся разработками пси‑оружия где‑то в глубине Зоны, неподалеку от бывшего НИИ «Агропром». Из группы начал посылать сообщения некогда внедренный и до времени законсервированный агент Ликантроп. Его донесения показались Анне чрезвычайно интересными.
Именно в донесениях Ликантропа она обнаружила первые упоминания об отце и с упорством ищейки бросилась по следу. Военные помогли, свели с влиятельными дельцами, кормившимися от Зоны и знавшими всех и вся по обе стороны Периметра. Поэтому, пройдя по следу до конца и однажды появившись на пороге тайного убежища своего отца, Анна не рассчитывала на бурные проявления родительских чувств с его стороны или хотя бы на элементарную теплоту. К тому времени она уже неплохо представляла себе, что это за человек.
Встреча с отцом вызвала у нее чувство усталости и опустошенности. Не было ни разочарования, ни обид – просто в душе возникла крохотная черная дырочка пустоты, куда со свистом улетели многие мечты и надежды ее одинокого детства. Мать была права, предупреждая, что отец, даже найдись он, вряд ли изменит своей натуре.
– Сухой, черствый рационалист, для которого его работа и собственные интересы превыше всего на свете, – эти горькие слова из уст матери всегда казались Анне краткой эпитафией недолгой родительской любви.
Но теперь Анна отчасти понимала отца. Они были с матерью совершенно разными, чужими друг другу людьми. А вот у дочери натура оказалась скорее отцовская. Это стало ясно, когда Анна потребовала от отца ознакомить ее со всей подоплекой его прошлой работы в Агропроме‑2.
Особенно ее интересовали возможности мобильного «синтезатора» кодовых частот массового ментального воздействия на живые организмы. И в частности – их сравнительные характеристики на фоне аналогичных пси‑возможностей контролера средней силы. А также опыты по моделированию биологических объектов – Защитников на основе «человеческого материала».
Под «человеческим материалом», как поняла Анна, имелись с виду гуманоидные формы жизни, обитающие на территории Зоны. Это, как правило, бывшие сталкеры, впоследствии зомбированные или мутировавшие в темных.
Потребовала – и ошиблась.
Отец был уже далек от всего этого. Он категорически не желал ничего вспоминать, более того, хотел по возможности и дочь оградить от неприятных, а то и откровенно опасных сторон своей биографии. Арвид до сих пор не знал причин аварии на «звероферме» и был убежден, что все оборудование, включая мобильный «синтезатор», погибло во время взрыва.
Во всяком случае, в те страшные дни, во время поисков Роберта, Арвид трижды пробирался в святая святых – виварий, где хранился опытный образец. Он обыскал там все, но «синтезатора» не нашел.
Теперь‑то Арвид догадывался, кто успел изъять опытный образец.
Сам смотритель вивария. Тот, кто впоследствии возник в Зоне в качестве контролера.
Иногда Арвид думал, что похищение «синтезатора» и привело к аварии на «звероферме». Один Черный Сталкер знает, что мог сотворить с этим могучим генератором умный и расчетливый кинолог. Но потом Арвид всякий раз отметал эту гипотезу как абсолютно невозможную.
Похищая ценный прибор, Роберт не знал, да и не мог знать по роду своих обязанностей и низкому уровню допуска, что опытный образец невозможно запустить, не зная кода. «Синтезатор» мог пребывать в анабиозе консервации сколь угодно долго, подобно лягушкам, которых иногда находят внутри камней. Но активировать его без ввода кодовой команды было невозможно, и причиной тому была биологическая составляющая этой удивительной, симбиотической конструкции.
Правда, оставался еще один вариант. Генетический донор.

Поэтому на протяжении трех последних лет в голове Арвида периодически мешались мысли. Всякий раз он испытывал глубокое помутнение сознания, а затем просветление, словно выход в иную реальность. В этой реальности его всегда ожидал бывший кинолог и друг Роберт Ахманаев. Ожидал с неизменным предложением: прогуляться в Зону для деловых переговоров.
Обещаний было много.
Полное излечение от дикобразного недуга. Возвращение половой потенции. Устранение Бая и возведение Арвида на вершину коммерческой империи его патрона. И, наконец, ментальная власть над одним из уровней Зоны.
К тому времени контролер уже знал в точности, что Арвид обладает пси‑энергией, получив эту силу вместе с иглами из хребта, разрушенным мужским здоровьем и новой биографией после катастрофы на «звероферме».
Но Арвид давно уже перестал быть прежним Арвидом. Теперь он стал Осипом – для шефа. Аспидом – для всех остальных. Кем он был отныне для дочери, Арвид для себя пока так и не решил.
Поэтому он ни разу не откликнулся на предложения бывшего приятеля.
И поэтому он сначала высмеял дочь, а потом наорал на нее, как уже привык это проделывать с другими.
Но с Анной номер не прошел. Она выудила из Арвида практически все, что тот знал о «синтезаторе» сам, элементарно раскрутив его на эмоции. Из обрывков брошенных в сердцах фраз и истерических отцовских аргументов против похода на «звероферму» Анна как интуитивный аналитик вполне могла сложить мозаичную картину всей ситуации, сложившейся вокруг утерянного «синтезатора». Прибора, способного установить мощный ментальный контроль над большинством живых объектов, обитающих в Зоне. Конечно, после предварительной тонкой настройки.
И убедившись в этом, она просто ушла, постаравшись на прощание хорошенько хлопнуть дверью.
С этой минуты Анна ощутила себя стрелой на ложе взведенного арбалета.
С этой минуты Арвид не спускал с нее глаз, вновь превратившись в Аспида – хитрого, скрытного, вездесущего. И очень ядовитого, что бы там ни говорили об этой змеиной породе поборники мирного сосуществования с дикой природой.
Удача улыбнулась Анне в лице Бая.
Не чуждый сантиментам, как многие из числа сильных и властных натур, патрон отца рассказал девушке о забавной затее местного диджея Гоши Трубача. В последнее время тот повсюду носился с какой‑то фальшивой картой покойного сталкера Стервятника, большой сволочи, но человека исключительного ума. Бай намекнул Анне, что Трубач готовит рейд как раз в интересующую ее локацию Зоны. И уже открытым текстом сообщил, что эта информация исходит от ее отца, а ему Бай привык доверять как себе.
Карта Стервятника Анну заинтересовала. После неласкового свидания с отцом нужно было привести мысли в порядок, успокоиться, а заодно и составить мнение о предприятии этого Трубача, которому Бай дал в принципе неплохую характеристику.
В таких случаях Анна взяла привычку уходить в Зону, пусть и недалеко от Периметра, благо у нее был свободный проход согласно санкции военной администрации Периметра. Атмосфера Зоны с ее требованиями постоянного самоконтроля и отрешенности от повседневных будничных проблем отлично проветривала мозги. Вернулась Анна через сутки с уже вполне оформившимся планом действий.
Привыкшая с детства действовать самостоятельно, быстро и напористо, она решила любым способом изъять у Трубача карту. Просто купить ее у девушки не было средств, к тому же она хотела сама разобраться в этом плане, вполне могущем оказаться пустышкой или блефом.
Трубач совсем не разочаровал ее, разве что слишком уж легко поддался чарам незнакомой искательницы приключений. Впрочем, вокруг Зоны таких немало. А Гоша Птицын был диджеем известным и явно не обойденным вниманием женского пола.
Однако Анна была очень разочарована, когда поняла, что заполучила у доверчивого и самодовольного парня всего лишь копию. Она не без оснований предполагала, что копия карты может существенно отличаться от оригинала.
Оставалось одно: любыми путями присоединиться к Трубачу и Гордею. Для этой генеральной цели, по ее мнению, можно было поступиться любыми принципами. Она и поступилась.
Микроимитатор взрывного устройства, малая толика шантажа вкупе с женским очарованием, которое Анна никогда не сбрасывала со счетов, – и в результате она стала полноправным членом команды.
Полноправным – до того, как их маленькая экспедиция отыщет пресловутый клад Стервятника. В чем Анна весьма сомневалась. Но ей нужно было попасть на таинственную «звероферму», дорогу к которой не знал никто, найти там виварий и отыскать «синтезатор» кодов. Тут очень кстати мог бы оказаться Гордей, знаток техники и фанат акустики, коль скоро его вертолет, якобы взятый напрокат, оборудован генератором частот, способных разогнать большую крысиную стаю.
Если же прибора на «звероферме» не окажется, что тоже учитывала девушка в своих предположениях, оставалось найти в Зоне его нынешнего владельца. И заключить с ним взаимовыгодную сделку.
Все это если и не предугадал заранее, но вполне предчувствовал Арвид.
Остановить дочь было невозможно – натура ее под стать отцовской. Зато Анну можно и нужно было оберегать – не для того судьба послала ее Арвиду, какой бы вздорной и взбалмошной она ни выглядела сейчас в счастливо замыленных отцовских глазах, чтобы навсегда сгинуть в Зоне. На пятом десятке лет просто так родными дочерьми не разбрасываются, решил Арвид после недолгого и прагматичного размышления.
Девушке был необходим защитник. И такое существо у Арвида имелось.
Два года назад он нашел неподалеку от своего «госпитального» схрона раненого снорка. Будучи человеком рассудительным и опять‑таки прагматичным, Арвид не стал добивать мутанта, а напротив перевязал и выходил. Вот где пригодились ментальные способности Арвида – проклятие, посланное ему Зоной невесть за какие прегрешения. Через год снорк превратился в могучего слугу, всецело преданного своему хозяину.
Арвид в глубине души понимал, что и сам служит Баю чем‑то вроде этого снорка, и по той же причине – каждому из слуг в свое время их хозяева спасли жизнь. Поэтому теперь, заполучив власть над сильным и опасным существом, Арвид стал лучше понимать Бая. А значит, и себя самого.
Теперь настало время использовать своего «арвида». Внушить снорку задачу следить за девушкой, скрытно следовать за ней следом и ни в коем случае не попадаться ей на глаза без крайней на то нужды оказалось сравнительно легко. Такое поведение само по себе характерно для этого вида мутантов. Сложней было заложить в снорка приказ в случае той самой «крайней нужды» защищать Анну всеми возможными средствами.
В итоге Арвид полностью просканировал мутное полусознание снорка, заложил твердые поведенческие установки и отправил его в сторону Свалки.
Он внимательно изучил прогноз аномалий от Синоптика на ближайшую неделю и уверился, что «каменное небо», висящее над Агропромом, неизбежно заставит троих искателей приключений сменить вертолет на пеший способ передвижения. Там их и должен будет перехватить и взять под пристальное наблюдение верный снорк.

Глава 23. Любите книги – источник знаний!

Now your mission lies ahead of you
As it did mine so long ago
To help the helpless ones who all look up to you
And to defend them so the end.
«Defender», Manowar

– Примерно так все и было, – закончил Арвид свой подробный и обстоятельный рассказ. – Но в своих предположениях я не учел вот этого…
Он потрогал носком сапога бесчувственного контролера. Судя по всему, мутанту Роберту предстояло пребывать в отключке еще не меньше получаса.
– Здорово ты его приложил, – заметил Арвид. Но я не услышал в его словах ни одной нотки одобрения.
Следующие четверть часа Арвид ментально сканировал сознание бесчувственного контролера, по крупицам извлекая из его мозга сведения, касавшиеся планов мутанта относительно дочери и его самого. Из того, что Арвид понял, вытекал вполне очевидный вывод: контролер с самого начала внимательно следил за группой Трубача. В нужных местах он корректировал ее движение, неспешно готовя последовательную ликвидацию всех ее членов, за исключением Анны.
Ей мутант отвел роль «исполнителя с подстраховкой»: если бы девушка не справилась с задачей активации прибора, настал бы черед самого Арвида. И тогда отцу предстояло бы выбирать между жизнью и смертью своего отпрыска – дилемма, которая сломала и искалечила немало судеб в драматичной истории человечества.
Появление в пределах своей ментальной досягаемости нового генетического «ключа» мутант Роберт поначалу воспринял с недоверием. Он чувствовал на большом расстоянии сходную генетическую природу второго человека, но ему понадобилось лично увидеть девушку, чтобы убедиться в ее родстве с бывшим другом‑приятелем Арвидом. Анна по счастливому случаю сама заглянула в Зону для своеобразного релакса.
Расстояние до нее было великоватым, и контролер решил дистанционно переместиться в сознание крупного животного, бродящего где‑нибудь по соседству с девушкой. Для этой цели ему отлично подошел огромный припять‑кабан.
Подержав его под контролем несколько минут, контролер узнал все, что хотел.
Девушка и вправду очень походила на строптивого Арвида, причем не только внешне, но и внутренне. И это немудрено, коль скоро у двух людей общая генетика. А генетика – страшная сила. Одно слово, продажная девка самого империализма!
Дальше обстоятельства складывались как нельзя лучше. Необходимо было только контролировать поход маленькой группы Трубача и время от времени подбрасывать ей аттракционы для поддержки‑тонуса – будь то управление зомбированными мертвецами из группы покойного Слона или атака бюреров, задачей которых было задержать ученого и генетического донора на время разговора с Трубачом.
Контролер не сомневался, что Гоша Птицын незамедлительно поделится с напарниками впечатлениями о встрече с контролером и заодно наведет у них справки о «Вещи», которой якобы очень интересовался ментальный мутант. Интуитивный аналитик, Анна должна была немедля «заглотнуть» наживку и отныне уже буквально рваться на «Звероферму № 3», где стопроцентно должен находиться объект ее интереса, коль скоро на это недвусмысленно намекнул контролер.
Если рыба сама охотно идет в сети, не нужно ей мешать и уж тем более подгонять.
К тому же контролер хотел убедиться, что за девушкой не следует ее генетический отец, давний друг‑ приятель Арвид. В его планы пока не входила их встреча на этом этапе операции. С Арвидом контролер готов был повидаться лишь в том случае, если девушка заартачится, погибнет или ее генетических возможностей окажется недостаточно для активации «синтезатора» кодов. Тогда можно будет просто обменять дочь на услуги отца. А принудить Арвида сделать то, от чего он отказывался уже столько лет, с помощью примитивного шантажа в отношении ее дочери – уже дело техники.
Всего один раз планы контролера едва не потерпели крах, когда Анна едва не угодила в двойную «жарку» – ее спутники не сумели зафиксировать скрытую аномалию. Но сама судьба была на стороне контролера: следующий за девушкой по пятам снорк спас ее от верной смерти, пожертвовав собой.
Контролер отдал должное метальной мбщи Арвида, сумевшего заложить в программу снорка установку на самопожертвование в случае нештатной ситуации. И выслал навстречу Трубачу излома – на этом этапе плана контролера Анна должна была лишиться первого спутника, по сути, бесполезного балласта в комбинации мутанта.
Следующим на очереди был Гордей, научные и технические навыки которого в области практической психоакустики контролер планировал использовать в случае проблем с активацией «синтезатора». Однажды мутант уже «протестировал» молодого ученого, наслав на его вертолет крупную стаю крыс, и метод, которым Гордей отогнал зомбированных животных, произвел на контролера большое впечатление.
Впрочем, жить Гордею оставалось ровно столько, сколько контролер нуждался в его использовании. После уничтожения второго члена группы в руках мутанта оставалась Анна, и впереди были лишь два варианта: либо она активирует «синтезатор», либо это сделает за нее счастливо обретенный родитель.

Пока Арвид пребывал в трансе, сканируя беспомощного мутанта, мы с Анной тщательно обследовали весь виварий в поисках любой, даже на первый взгляд самой незначительной вещи или предмета, от которой можно было бы перебросить логический мостик к карте Стервятника. Но помещение оказалось не таким уж большим, а пыльные стеллажи и клетки вкупе с пустыми и чаще всего разбитыми аквариумами и террариумами ни в малейшей степени не подходили под понятие «клад», недвусмысленно обозначенное на месте вивария в карте старого безумца.
В задачу Гордея входило простучать стены и полы в поисках возможных скрытых пустот. Он счел нелишним изучить самым внимательным образом и потолок вивария. Поэтому молодой ученый периодически натыкался на нас, переставляя древнюю колченогую стремянку, удачно найденную в крохотном чуланчике подсобного помещения.
– Ты похож на Айболит‑та, – улыбнулась Анка.
После пережитых треволнений у нее явно улучшилось настроение. И на отца, несмотря на первоначальный холодный прием, теперь она посматривала с явной симпатией. Что‑то новое появилось в глазах Анки: словно сквозь облик взрослой девушки иногда проявлялся ребенок – озорная длинноногая девчушка, очень довольная тем, что родители наконец‑то угадали с подарком на ее день рождения.
Мы закончили осмотр, но результаты поисков были неутешительными. Ничего похожего на вожделенный сундучок с золотом, артефакт или, на худой конец, какое‑то дополнительное условие нахождения клада в виде стрелки‑указателя на стене вивария мы не обнаружили. И передо мной все отчетливее вставало мысленное видение хохочущего Стервятника, сумевшего‑таки посмеяться над нами из могилы.
Пустоты, которые Гордей сумел обнаружить в стенах, на поверку оказались либо замурованными окнами, либо заложенной кирпичом старой нишей для пожарного рукава.
Арвид, погруженный в мысли старого заклятого друга, на минуту оторвался от созерцания его порочного внутреннего мира и с интересом проследил за нашими безуспешными поисками. После чего задержал сумрачный взор на Гордее и одобрительно кивнул:
– Думаю, что на этой стороне пустых мест уже нет. Но на твоем месте я бы заглянул во‑он туда…
И вяло махнул в сторону подсобки.
Гордей сдержанным кивком отблагодарил за совет, и в следующую минуту из чуланчика уже раздался грохот перевернутого помойного ведра. Потом громкое проклятие, сокрушенное чертыханье и звон другого ведра, которое метко пнули. Вслед за тем в подсобке наступила тишина.
Арвид удовлетворенно прикрыл глаза и вновь погрузился в нирвану ментального сканирования. Мы же с Анной с интересом ждали результатов тестирования чулана.
Однако Гордей все не выходил, и мы уже понемногу начали беспокоиться. Наконец я решительно направился в конец вивария, где слабо белела крашеная дверь чуланчика. Она словно ждала – резко распахнулась, и на пороге возник Гордей. Вид у него был растрепанный, волосы всклокочены, в глазах же застыло недоумение, видимое даже в тусклом свете лампы дневного люминесцентного света и наших с Анкой фонарей.
– Ну, что там? – с замиранием сердца спросил я.
– Все пусто, – поспешил первым делом развеять мою последнюю надежду очкарик. – Но одна из стен, та, что с дальнего торца, имеет другую структуру. В смысле – не такую, как других.
– Стена выложена позже остальных? – В моих глазах уже вновь разгорался азартный огонек.
– Или другими каменщиками, – кивнул Гордей. – Везде вроде как липецкая кладка, а у этой – черт знает что.
Через три минуту мы втроем, вооруженные всем, что подвернулось под руку в виварии, отчаянно колотили в кирпичную перегородку. Она стойко сопротивлялась нашему натиску, но молодость и задор оказались сильней старого раствора.
Под могучим ударом Гордея вылетел первый кирпич. Мы вложили в пролом какой‑то стальной брус, напоминавший старую заржавленную гардину. Поднажали, выдохнули – причем Анка повисла на этом импровизированном рычаге вместе со всеми – и наконец разворотили стену.
Первой в пролом проскользнула Анка, за нею поспешал Гордей. А я, как самый опытный член команды и лицо материально заинтересованное, последовал за ними, кряхтя и обдирая локти с коленями.
В помещении имелось аварийное освещение – вот это новость так новость! Гордей в перекрестье двух лучей наших фонариков покопался в силовом щитке, затем с чувством щелкнул тумблером – и в зале зажегся свет.
– Мать честная, – расплылось добродушное лицо очкарика В восхищенной, почти детской улыбке.
Перед нами ровными рядами до потолка высились книжные стеллажи. Это была библиотека.

Мне показалось, что я вдруг вернулся сразу на десять лет назад и теперь очутился в библиотеке клуба моей родной воинской части № 019,62. Те же полки и стеллажи, знакомые до боли картонные квадратики с карандашными буквами алфавитной каталогизации и бесконечные ряды запыленных книг, собраний сочинений классиков, сборников, журнальных подшивок. Даже горы старой, подготовленной к списанию литературы были так же сложены у дверей стопками, ненадежно перевязанными бечевой.
Но в этой библиотеке буквально все, от пола до потолка, покрывал рыхлый зеленоватый налет невесть чего. Будто искусственным снегопадом приятных глазу тонов присыпало книжные стеллажи, несколько столов читального зала и кипы старых газет (кажется, еше времен советской империи).
А за столом выдачи книг на абонемент на стуле библиотекаря сидел полуистлевший труп, сложившийся почти пополам так, что уронил коричневую птичью голову на длинный яшичек открытой картотеки. Это была литера «3», и я отчетливо разглядел у виска мертвеца карточки с фамилиями авторов: «Зорин», «Зорипов» и еще чьей‑то короткой, но показавшейся мне и смутно знакомой.
Гордей тем временем взял пробы зеленого налета, осторожно понюхал, помахав на расстоянии растопыренными пальцами, и озадаченно хмыкнул.
– По первому впечатлению это – книжная пыль. Аллерген, необычный окрас пигмента, чересчур рыхлая органолептика, это понятно. Но по сути – действительно книжная пыль.
После этого заявления Анка, сославшись на сильную аллергию «имен‑но к эт‑той пыли», поспешно отправилась назад, к отцу. Мы проводили ее задумчивыми взорами, как две коровы в поле.
– Ты поверил? – с сомнением спросил я.
– Нет, конечно, – вздохнул Гордей. – Но что ты хочешь, Гоша? Она уже достигла своей цели. А с нами сейчас только из вежливости. И еще – как говорится, за компанию.
– Небось сейчас станут делить свой «синтезатор», – мстительно произнес я.
– Оставь, – махнул рукою Гордей. – Им есть о чем поговорить и без мифического клада старого, выжившего из ума сталкера.
– Ты тоже веришь, что клада не существует? – тихо спросил я.
Он медленно покачал головой.
– Я видел мертвого излома после того, как он ударил тебя в грудь. Поверь, Гоша, еще никто в целом свете не выжил после этого. А карта тебя спасла. Это просто невероятно. Я уже начинаю думать, может, она и есть – клад? Сама карта?
– Ага. Если прикрывать ею попеременно то грудь, то голову, то задницу, – горько сказал я. – Как ту соломку, которую нужно вечно носить с собою, чтобы подстелить в нужном месте. Если, конечно, успеешь.
Я со злостью рванул на себя ближайший ящик картотеки и выхватил оттуда первую попавшуюся карточку. Кажется, это было академическое пособие по гражданской обороне. Вроде «Как вести себя после ядерного взрыва, оказавшись в зоне радиационного поражения». Под редакцией какого‑то академика Огрехова. И с неизменным штампом «Пропущено военной цензурой».
Потом долго смотрел на этот кусочек картона невидящим взором, чувствуя, как туман застилает мне глаза.
Этот каталог, эта библиотека, весь этот виварий со всем остальным Агропромом‑2 – да что там, вся эта гребаная Зона были сейчас моими Ватерлоо. Местом моего личного, сокрушительного поражения.
Пальцы сами разорвали ни в чем не повинную картонную карточку. И швырнули на пол. На поле проигранного мною боя.
Впереди ждал Стерх, и это значит, будущего у меня уже не оставалось. Ни светлого, ни серого, ни в крапинку.
Еще несколько дней, и за мою жизнь никто не даст и ломаного гроша. И карты Стервятника за нее никто не даст, каким бы универсальным щитом она ни стала для своего владельца. Великий и могучий Защитник в формате А4, угу.
Шаткая надежда, пусть и призрачная, пусть и во многом придуманная мною самим, рухнула. Увы, из иллюзий не выстроить долгой и счастливой жизни. Последняя из двенадцати труб хрипло проиграла отбой всем моим планам. А значит, приходит время тромбона. Полного и окончательного тромба.
И бафли тебе будут, Гоша Трубач, и саталлар, и полная тигында! Да канца!

Тонкие, сильные пальцы, перепачканные в зеленоватой пыльце, медленно подняли кусочек картона.
Поднесли к моим глазам.
И я воочию увидел, как на нем исчезают буквы и собранные из них слова.
Исчезали выходные данные, рассыпалось количество страниц, таяла краткая аннотация, гибла прямо на моих глазах братская могила редакции составителей пособия. Один лишь академик Огрехов продержался дольше всех, пока и он не исчез с обрывка карточки, очевидно, переместившись в какую‑то следующую, более уютную для него реальность.
Я наклонился и поднял с пола моего последнего боя вторую половинку карточки. Она тоже была пуста. Потом я поднял голову и встретился с глазами Гордея. Как всегда умными, внимательными, пристальными.
И торжествующими.

После следующих двух часов бесконечных опытов, ошибок, прозрений и разочарований мы составили для себя полную опись клада Стервятника.
Гордей оказался прав: кладом была сама карта старого грифа.
Но не только она.
В глубине библиотеки мы отыскали множество пачек плотной чистой бумаги, по своей фактуре полностью идентичной той, на которую нанесли карту. Поэтому когда Гордей отыскал на стене скрытый тяжелым стеллажом знак безумного сталкера, мы даже не удивились. Потому что удивляться уже не оставалось сил.
Носатый гриф с голой шеей в куцем воротнике драных перьев хищно глядел, как мы раз за разом отрывали от чистого листа бумаги клочки и царапали их, рвали, поджигали. А также стремились уничтожить всеми другими возможными способами.
Пару раз к нам заглядывала любопытствующая Анка. Но мы были слишком заняты, и она, не понимая ни сути, ни принципа наших опытов, исчезала вновь. Мы же с Гордеем от души надеялись, что ее переговоры с отцом принесут какие‑то важные плоды, необходимые сейчас каждому из них. Как больной, который нуждается в лечении покоем, доверием и твердой надеждой на будущее здоровье.
К тому времени, когда Анка заглянула к нам в третий раз, мы уже твердо знали, что вся бумага в этой библиотеке – такой же универсальный защитник, как и карта старого Стервятника.
Что у нее немало других, не менее значимых свойств.
Что зеленая пыль не имеет к этим свойствам никакого отношения, потому что без пыли бумага не теряет этих свойств, зато выглядит чище.
Если произвести любое механическое действие над любым фрагментом бумаги из этой библиотеки, будь то учетная карточка, страница из книги, чистый лист из запечатанных канцелярских стопок или обрывок плотной упаковочной бумаги от любой из трех массивных бухт, стоящих в дальнем конце зала, – происходит ее активация. Бумага становится чистой и гладкой, как новенькая, даже если минуту назад это была потрепанная страничка, рваная обложка или листок бледной машинописи.
После этого над бумагой из библиотеки можно провести одно – и единственное! – действие, которое моментально зафиксируется.
Что‑то написать.
Надорвать краешек.
Поцарапать ножом.
И все, что еще предложит наша с Гордеем больная на голову фантазия.
После чего бумага сама фиксировала результаты механических или химических воздействий и защищала их от любых попыток стереть, вырезать, выжечь и прочая.

Также мы попробовали поджечь еще не активированный лист. Бумага сгорала, как любая другая, но пепел от нее хрустел под ногами стеклянистой коралловой крошкой и не думал ломаться, трескаться или рассыпаться. Даже под ударом автоматного приклада или тяжелого пресс‑папье со стола библиотекаря.
Разумеется, активированная бумага защищала не только себя, но и любой объект, который она накрывала своей поверхностью. Этим объяснялась загадка руки Слона, извлеченной из зыби внутри карты; это было причиной и сломанной боевой конечности излома, и того, что аз еще есмь, а стало быть, реально существую.
Самая главная проблема, с которой столкнулись мы с Гордеем во время наших опытов с чудо‑бумагой, – как продлить процесс нанесения на нее информации.
Первый же оторванный клочок из канцелярской книги учета выданной на руки литературы, как ему и полагалось, немедля очистился и приобрел характерную белизну с легким желтоватым колером. Но стоило написать на нем любое слово, даже самое невинное, как процесс «схлопывался». И дальше злополучная бумага уже категорически отказывалась принимать на себя буквы или штрихи. Равно как и зверское царапанье штык‑ножом или огонь зажигалки – все оказывалось бессильным против эпической силы бумаги‑Защитника.
Но как же тогда Стервятник умудрился нарисовать на таком листе целую карту?
Ответ нашел Гордей путем предварительных умозаключений. Он предположил, что во время нанесения информации на уже активированную бумагу необходимо подвергать ее постоянному бесперебойному воздействию либо физического, либо химического свойства.
Все‑таки золотая голова у нашего очкарика!
Уже первая попытка таким образом художественно разрисовать карандашом активированную страницу из «Былого и дум» отродясь не читанного мною Герцена принесла оглушительный успех.
Пока я меланхолично мял в пальцах краешек листа, Гордей сумел нанести на страничку «Былого» столько собственных потаенных – и, видимо, очень глубоко! – дум, что результат такого сотворчества заставил меня взглянуть на напарника иными глазами. У Гордея явно был художественный талант, но какой‑ то слишком уж болезненный.
Я ровным счетом не понял ничего из нарисованного им. Зато обилие заковыристых деталей – всесильного бога любого творчества и яркая концептуальность всей картинки – побудило меня на всякий случай отодвинуться подальше от своего напарника.
– Не бойся, Гош, это одна из моих давних графических задумок, – поспешил успокоить меня Гордей. – Называется «Вечерело».
– Гм… – только и сказал я, вновь оглядев творение ученых рук уже свежим взглядом, вооруженным знанием хотя бы имени сего шедевра концептуализма. – А что здесь эта… вечерело?
– Всё, – с неподражаемым апломбом заявил мой ученый друг. И мне тут же захотелось отодвинуться от него еще на полметра. В полном соответствии с воззрениями макаронников – это наилучшая дистанция для общения с такими вот безумцами‑графиками, явно опасными для общества.
Потом мы провели еще несколько опытов. И поняли: проще всего закладывать в активированную бумагу информацию под светом карманного фонаря. А когда у нас будет электричество в полном объеме и мощные лампы накаливания, можно будет хоть «Войну и мир» переписывать вслед за Львом Толстым, если мне не изменяет память, уже в четырнадцатый раз. – Еще можно попробовать направить на нее звуковые динамики, – облизнулся Гордей.
Знаю я его, меломана. Дай только волю этому очкарику, и от всей моей библиотеки уже через час будет крепко отдавать «Машиной времени», «Воскресением» и прочими стариканами‑мастодонтами отечественного рока.
– Остается решить самое главное, – вернул я его на твердую землю. – Можно ли за эту бумагу выручить хоть какие‑то деньги? Например, пару десятков тысяч баксов?
– Не забывай о моей комиссии, – подмигнул Гордей. – Кстати, давай называть это между собой – «припять‑бумага».
– Лучше – просто «баксовая», – мрачно парировал я. – Так как насчет экономического эффекта? Ты же умник, должен был уже прикинуть, что к чему.
– Я прикинул, – кивнул Гордей. – Отсюда нужно вынести часть материала – для презентационных целей. Листов двести‑триста.
– Так это всего одна книжка, – удивился я.
– Книжек тоже захватим. Но я имел в виду «а четвертый» формат. Тут я приметил несколько стопок чистой бумаги, вроде как для принтеров.
– А зачем тебе именно А4?
– Есть кое‑какие соображения, – туманно пояснил Гордей. – Дорогой я обдумаю детали. Но твои двадцать штук, думаю, выгадаем.
Честно признаюсь, слово «выгадаем» мне сразу не понравилось. Выгадаем – значит получим часть от чего‑то большего, как результат некой хитрой комбинации. Что, интересно, он задумал?
– Ну, как вы? – рассеянно спросила Анка, видя, как мы с понурым видом выбираемся из пробоины в стене библиотеки. Этот вид мы репетировали с Гордеем почти десять минут, прилагая героические усилия, чтобы не прыснуть со смеху.
– Эх… Сама видишь – макулатура одна, – удрученно кивнул Гордей на два объемистых тюка‑баула, которые мы соорудили в библиотеке из подручного материала, главным образом старых портьер.
– А клад? – вежливо поинтересовался Арвид.
После обстоятельного выяснения отношений с дочерью выглядел он неплохо, чего не скажешь о контролере. Тот по‑прежнему валялся без чувств под металлическим столом, не проявляя никакого желания присоединиться к обшей беседе.
– Сами видите, – развел руками Гордей, для верности встряхивая один из тюков. – Макулатура сплошная. Чертов Стервятник…
Анка подошла ко мне, участливо погладила по плечу – вполне невинный, целомудренный жест, между прочим.
– Тебе очень плох‑хо?
Я лишь махнул рукой и поскорее отвернулся. Так научил меня Гордей, чтобы не сболтнуть лишнего или случаем не выдать себя как‑то иначе. Золотая тактика, кстати. Что говорить, когда нечего говорить?
– Я думаю, мы постараемся как‑то тебе помочь, – рассудительно сказала девушка. – Ведь правда, отец?
Арвид состроил жуткую гримасу, в мгновение ока вновь превратившись в прежнего Аспида – мрачного и злюшего, как ядовитый змей. И любезно улыбнулся дочери, лишь слегка растянув уголки плоского, бесстрастного рта.
– А что это у вас? – указал он на наши тюки.
– Ценные бумаги. Научная фантастика зарубежных писателей, – вздохнул Гордей. – Не уходить же из библиотеки с пустыми руками. А Трубач фантастику страсть как любит. За ночь прочитывает любую книжку от корки до корки. Слышь, Трубач? Не забудь потом вернуть книги в библиотеку. До указанного срока.
Если это и была шутка, то никто ее не поддержал. И я в том числе.
– Угу. Не забуду мать родную. И отца‑духарика, – ответил я совсем уж севшим голосом.
Думаю, на меня в эту минуту и впрямь было больно смотреть. Прямо Станиславский и Немирович‑Данченко. Какой актер во мне гибнет! Не организовать ли мне в будущем при «Лейке» драмкружок?
– Бедняжка, – с жалостью произнесла Анка. И вновь погладила меня, на сей раз по макушке.
Арвид внимательно проследил за движениями ее руки и покачал головой.
– Ну, что, пора собираться в дорогу?
Мы с Гордеем угрюмо взвалили на спины каждый по тюку с ценными бумагами – если бы только Анка или Арвид знали, насколько они ценны в действительности! – и одновременно шагнули вниз по лестнице, ведущей вверх. В смысле, синхронно оступились.
– Осторож‑жней, – участливо сказала Анка. И первой стала подниматься.
– Я догоню вас, – сказал Арвид.
Мы с Гордеем переглянулись.
Неужели старый змей не поверил нашему спектаклю и решил пошуровать в библиотеке лично?
– Нужно попрощаться со старым другом, – объяснил Арвид свои намерения. И так недвусмысленно усмехнулся при этом, что мы поспешно зашагали следом за Анкой.
Ни к чему нам видеть то, что сейчас произойдет в виварии.
Что бы там ни произошло!

Глава 24. Птица счастья Турухтан и голуби

We take you to the twilight zone
It is the twilight zone
You better shake your bones
And come on down the twilight zone
Come on baby!
«Twilight Zone», 2 Unlimited

Анка с отцом уносили с собой из вивария «синтезатор» кодовых частот. Мне кажется, не для того, чтобы уже завтра кинуться управлять зоновскими крысами, тушканами или кем похуже, а чтобы опытный образец больше не попал ни в чьи руки. Впрочем, каждый из этой сладкой парочки стоит другого, и если они и придумают «синтезатору» применение, это будет поистине гремучая смесь ментальных возможностей, помноженных на безудержный авантюризм и неженскую решительность.
Думаю, они и сами это понимают, а потому постараются сохранить прибор в тайне от любых ментальных мутантов Зоны, жаждущих неограниченной власти.
Несколько лет спустя я всерьез заинтересовался старинной историей о дудочнике и крысах. Как вы понимаете, в одной укромной библиотеке, скрытой от чужих любопытных глаз, у меня открыт постоянный абонемент. И я во время одного из наших с Гордеем визитов туда разыскал прелюбопытную книжицу. А именно – репринтное издание старинной монографии какого‑то дореволюционного автора о дьяволе и том, как с ним бороться.
Отдав должное гонору и гордыне автора, я с удивлением прочел, что жителям средневекового немецкого городка Гамельн, где и случилась вся эта заварушка, вовсе не нужно было объяснять, кто же таков был неизвестный крысолов. Для них он как раз был очень даже известным!
Гамельнцы ни на йоту не сомневались, что однажды ненастным осенним утром их городишко посетил сам дьявол. А наводка на это самая что ни на есть элементарная: по средневековым германским поверьям, именно крысы находились у дьявола в полном и безоговорочном подчинении.
Получается, что Князь Тьмы был их контролером! И хозяином крысиных королей.
Тут и впрямь было отчего чесать в затылке.
Пока же загадок и без того хватало выше крыши. Начиная от причин, по которым припять‑бумага приобрела столь необычные свойства, и заканчивая странным поведением карты Стервятника на последней стадии нашего похода в Агропром‑2.
– Думаю, причина появления припять‑бумаги – некая механическая мутация, – глубокомысленно изрек очкарик, когда мы с ним уединились по нужде. – А то и наномутация.
За Анкой, да и за нами теперь приглядывал Арвид, а его ментальных способностей хватало, чтобы отогнать от нас всевозможных мутантов и хищников в радиусе пары километров как минимум.
– Хотя, признаться, я еще ни разу в жизни не встречался с подобным явлением, – признался он. – Карта же Стервятника – еще более странный феномен. Похоже, на нее каким‑то образом были нанесены два маршрута одновременно. Причем первый был основным, с определенным приближением, а второй – корректирующим. И в некоторый момент вступала в силу корректировка.
– Ты тоже заметил? – спросил я с некоторым облегчением на душе.
– И Анка тоже, – кивнул Гордей. – А ты небось боялся нам признаться, что иногда карта оживает? Думал, решим, что ты спятил?
– Было такое, – признался я. – Только я до сих пор в толк не возьму, как это она проделывала.
– Механизм подобной мутации нужно изучать долго и упорно, – ответил Гордей. – Если уж на то пошло, всю эту Зону нужно изучать. А мы превращаем ее в какой‑то пошлый аттракцион. Все равно что найти молочную реку и первым делом – открыть на ее берегу лавчонку по перепродаже киселя.
Ну, Богу – богово, а очкарикам – очкариково. Мне трудно взять в толк вообще, что же такое мутация на самом деле. И почему под одинаковым воздействием один превращается в сверхчеловека‑ контролера, ненавидящего своих бывших соплеменников‑гуманоидов. Другой же начинает служить верой и правдой дельцам от хабара и торговцам оружием.
– Арвид ведь и сам не знает, что в точности случилось на «звероферме», отчего погиб Агропром‑2 и правда ли виноват в этом Выброс небывалой мощи, – сказал Гордей. – А подлинный химический состав припять‑бумаги я смогу установить, лишь когда вернусь на «Янтарь».
– Не забудь, что ты обещал прежде, – ревниво напомнил я напарнику.
Потому что, даже видя очевидные плюсы нашей находки, этого удивительного клада Стервятника, я не мог найти ему иное применение, кроме как в качестве Универсального Защитника. Что, согласитесь, тоже неплохо. Комбез из тканевых материалов на основе такой бумаги, пожалуй, заткнул бы за пояс всю имевшуюся на сегодня амуницию. Может быть, еще и с экзоскелетом поспорит.
– Не боись, – покровительственным тоном ответил Гордей. – Предоставь вести переговоры мне и увидишь сам: все будет тип‑топ.
– У тебя есть план?
– Ха! Есть ли у меня план, мистер Фикс? – подмигнул очкарик. – Да эта бумага – сама по себе «план». Такой, что вставляет покруче любого другого. И вот увидишь, Хуарес оценит ее по достоинству.
Проблемы у нас возникли лишь на Свалке, когда Анка предложила взять на себя часть моей ноши.
Пришлось опять врать, всячески изворачиваться, потому что мы не представляли себе ее реакции, если бы однажды она обнаружила, что тащит на своем горбу через Долину Забвения и песчаные поля обыкновенную бумагу. Потому что, как на грех, в Библиотеке Стервятника, как мы, не сговариваясь, стали с Гордеем именовать хранилище нашей тайны, не было в наличии вообще ни одной книги из разряда научной фантастики.
Не могли же мы выдать за таковую пару увесистых фолиантов «Научного коммунизма», у которых оказался идеально подходящий формат.
– Ты, верно, и впрямь оч‑чень любишь фантастик‑ку, – заметила Анка, глядя, как я обливаюсь холодным потом. Правда, не столько от тяжести ноши, сколько под ее чересчур пристальным взглядом.
– Не то слово, – как всегда выручил меня Гордей. – Гоша мечтает и сам написать что‑нибудь этакое. Про космос, бластеры всякие…
– А про драк‑конов? – с надеждой спросила Анка. – Про драк‑конов там будет?
– Обязательно, – авторитетно заявил Гордей. – Драконы там будут летать в межпланетном пространстве и рычать на проплывающие мимо ракеты, кометы и искусственные спутники Земли. На этом Гоша заработает много денег, будь уверена.
– Я бы тож‑же хотела написать какую‑нибудь книжку. Или даж‑же три, – мечтательно вздохнула Анка. – Лучше, конечно, про любовь.
– А я бы придумал какую‑нибудь компьютерную игру, – авторитетно заверил Гордей. – За них платят больше.
Мы с Анкой посмотрели на него с большим уважением.
Нужно было, наверное, и мне что‑нибудь сказать, коль скоро Арвид предпочитал большую часть нашего пути нордически помалкивать да все крепче прижимать к своей отцовской груди закутанный в тройной брезент «синтезатор».
– А ты, Анка, любишь фантастику? Что предпочитаешь читать?
– Я раб лампы, – пожала симпатичными покатыми плечиками Анка. – Мой удел – специальная литература и лингвистик‑ка. А из всех подписных изданний я признаю только Поли Собр Сбер.
– Это еще кто? – поморщился Гордей.
– Полное собрание сберкниж‑жек, ол‑лухи, – ответила Анка. И продемонстрировала нам маленький, острый розовый язычок. Как всегда эффективно.
– А я уж было подумал, что ты прежде служила в СОБРе, – уныло протянул Гордей.
– А я думал – в сберкассе, – выдвинул я собственную версию.
– Вы оба – Полн Дурн. И идиот‑ты!
В минуты душевного раздрая в ней всегда просыпались прибалтийские корни и пробивались наружу жестким и особенно раскатистым акцентом. А потом отправлялись обратно спать.
– Слыхал? – кивнул я Гордею. – Идиот – ты!
Тут же весело и приглашающе мигнул ПДА. Я активировал экран, прочел очередную мессагу и вздрогнул.
Это было потрясающее ощущение дежа‑вю. Но на этот раз я отчетливо помнил и час, и минуту, когда со мной такое уже было!
На проводе объявился Комбат, и содержание его послания буквально развалило мой мозг на два полушария – мозжечок не в счет.

«ЕСЛИ ТЫ ЕЩЕ НЕ ДОСТАЛ САМ ЗНАЕШЬ ЧТО, МОЖЕШЬ И НЕ ИСКАТЬ.
ТОПАЙ СКОРЕЕ ДОМОЙ.
ПОДРОБНОСТИ ПРИ ВСТРЕЧЕ».

Я лихорадочно перелистнул назад страничку «Входящих сообщений» и тут же обнаружил последнюю мессагу. Она была тоже от Комбата.
Я быстро пробежал ее глазами. Потом еще раз, но уже гораздо медленней.
Он что там, пьяный?

«ЕСЛИ ТЫ ЕЩЕ НЕ ДОСТАЛ САМ ЗНАЕШЬ ЧТО, МОЖЕШЬ И НЕ ИСКАТЬ.
ТОПАЙ СКОРЕЕ ДОМОЙ.
ПОДРОБНОСТИ ПРИ ВСТРЕЧЕ».

Ну и ну…
Как говорится, найдите десять отличий!
Одно‑то отличие, положим, было. У одинаковых сообщений разные даты отправки. Значит, есть два варианта развития событий.
Либо Комбат и вправду нагрузился «Казаками» под завязку и теперь сдуру рассылает всем старые письма – вроде Кисы Воробьянинова, который здорово набрался, хотя и не «Казаков», и жестами сеятеля рассыпал по ночному рынку баранки.
Либо Комбат трезв как стеклышко, но что‑то вокруг нас опять кардинально изменилось. Как в тот раз, когда он поверил всяким уродам, что карта Стервятника – действительно подделка.
И теперь Комбат решил известить меня об этом. Но ему просто в лом было писать новую мессагу, и он тупо отправил старую. Маладэц, пилят!
А чито теперь, по‑вашему, должын думат я, уважаемый Володья?
Я резко привинтил краник, из которого только что тугою струей хлестнул поток моего сознания, и яростно принялся чесать в затылке.
Гм… Вот, к примеру, у Анки в минуты душевного раздрая проявляются ее прибалтийские корни в виде акцента. А какие же тогда корни скрываются во мне, интересно, когда я начинаю размышлять вслух на каком‑то кючук‑кайнарджийском диалекте? Или это такой новый змеино‑поволжский диалект, татарский парсултанг?

Крутой мэн Жендос‑Паровоз не подвел и на сей раз.
После того, как мы выбрались из Долины Забвения по трубам, – теперь‑то мы уже точно знали, что обе трубы параллельны, – Жендос примчался на Гор‑ деевом геликоптере в урочный час и назначенное место. Тепло поздоровался с Гордеем, как и в прошлый раз не обратил на всех остальных его спутников ни малейшего внимания и умчался на своей багги‑таратайке прямо по кучам щебня и радиоактивного мусора под грохот AC/DC из мощных кевларовых динамиков.
Арвид наотрез отказался лететь с нами до Периметра. По его словам, у него еще были кое‑какие дела на этом уровне. Я был уверен, что эти «кое‑какие» дела напрямую связаны с «синтезатором», коль скоро Арвид готов был проделать пешком столь длинный и опасный путь.
Анка выразила желание сопровождать отца. И нас с Гордеем это решение тоже не удивило. Отныне нас разделяли уже не одна, а целых две тайны. «Синтезатор» кодов и припять‑бумага. А зная Аспида, никогда нельзя быть уверенным, что их число не может оказаться гораздо большим.

– Нужно сразу брать быка за рога, – убежденно сказал Гордей, едва лишь дежурная машина добросила нас до моей избушки. Со дня моего ухода там мало что изменилось, даже слой мелкой серой пыли на клавишах верной «Ямахи» остался прежним. За окнами маялся полдень, и у меня на душе понемногу начинали скрести когтями снорки.
– Звони Любомиру, пусть свяжет меня с Хуаресом.
Я позвонил.
Такой зубр, как Хуарес, вряд ли принял бы мой звонок всерьез, я для него слишком мелкая сошка. Но потом трубку забрал Гордей и несколько минут что‑то терпеливо втолковывал бармену, пока я пытался соорудить на плите жареную колбасу с яичницей.
Когда он наконец появился в кухоньке, рассеянно насвистывая битловскую «Yesterday», по его весело блестящим глазам я сразу понял – есть контакт!
– У нас до встречи с Хуаресом остается целых полтора часа, – с ходу предупредил он. – Между прочим, по легенде, Пол Маккартни сочинил свою «Вчера» как раз в тот момент, когда на кухне жарил яичницу.
Я сразу представил себе сэра Пола на коммунальной кухне в майке и трениках с вытянутыми коленками и непременным вафельным полотенцем через плечо. Как он утром жарит яичницу – это он‑то, Миллионер Миллиардерович! – и напевает себе под нос про белки с желтками. И не поверил.
– Правда‑правда, – бодрым тоном заметил Гордей, еще не разучившийся читать по глазам. – Между прочим, в это время дня я предпочитаю глазунью из трех яиц.
– Угу, – кивнул я, всецело поглощенный шкварчащей сковородой. – За мои огромные глаза называешь ты меня глазу‑у‑у‑ньей!
– Очень смешно, – кивнул Гордей. – Через полтора часа нам предстоит непростой разговор с человеком, круче которого и впрямь только яйца. Вкрутую, – уточнил он. – А мы с тобой крутые, Гош? Крутые, я спрашиваю?
– Я – нет, а ты – как хочешь, – дипломатично вывернулся я.
– И я – нет, – согласился он. Задумчиво поцокал языком и с шумом втянул ноздрями подгорелые ароматы ветчинного бекона. – Вкуснотиша. Молоток, Гоша. Тебе непременно нужно в программу «Смак для бедных». Ты и из топора кашу сварганишь. Тэк‑с, тэк‑с… Значит, мы должны обыграть Хуареса на его же поле. И если он немерено крут, как вареное яйцо, мы… мы‑мы‑мы… м‑м‑м…
Он рассеянно побарабанил пальцами по столу, пока не остановил взор на глазунье – спецзаказ, сам просил!
– Значит, мы будем строить ему глазки!
После чего он сунул палец прямо в горячий желток и с довольным урчанием облизал его.
– Вот так!
Ну, не идиот ли?
До того, чтобы убедиться в обратном, нам обоим оставался без малого час. И мы с аппетитом воздали должное моей боевой стряпне.

* * *

Хотя Гордей сам вызвался побеседовать с Хуаресом, еще будучи в Зоне, я, если честно, не очень представлял себе, о чем молодой ученый может договориться с королем хабароторговцев. И уж тем более – как он собирается впарить ему наш клад.
Я отчетливо видел все плюсы и достоинства припять‑бумаги. Так мы между собой за глаза теперь называли наследие Стервятника. Правда в основном оборонительного свойства.
Скажем, надел ты на голову кулек припять‑бумаги, выдранной аккурат из самой серединки толстого тома Большой Советской Энциклопедии – там формат побольше. И тебе не отрубят голову на эшафоте, как палач ни старайся и ни прыгай вокруг тебя, как безумный турухтан.
– Очень интересно, – одобрил мою сентенцию Гордей. – А кто он такой, этот турухтан?
– А шут его знает, – сразу махнул я на его возможные дальнейшие расспросы. – Щегол какой‑то… Ты мне лучше скажи, как к Хуаресу подъезжать собрался.
Гордей подмигнул и неожиданно пропел, как всегда фальшиво, но с большим чувством:
– Как нам быть с бедою этой, Митя, посове‑е‑етуй!
– Приближаться к ним опасно, знаешь ты прекра‑а‑а‑асно, – прогнусил я продолжение новогоднего ариозо из детской киношки. И тут же глянул на него, весьма озадаченный.
А ведь он и вправду Митя. В смысле, Димон. А мы как привыкли с Анкой? Гордей да Гордей. А он‑то оказывается Ми‑и‑итя…
Если Гордей и не умеет читать по губам, как ваш покорный слуга, то иногда он способен прочесть по глазам целое предложение. Если не весь абзац!
– Коллеги зовут меня Демон. Ведь правда, во мне есть что‑то демоническое?
И состроил жуткую рожу.
Но получилось как всегда – трогательно и беззащитно, с примесью дурной зауми гайдаевского Шурика. Очкарик – он и в Африке очкарик. Чего уж тогда говорить о нашей в высшей степени средней полосе?

Тем не менее встречу в верхах с королем хабароторговцев Гордей провел на высочайшем уровне. Это был просто высший пилотаж экстремальной коммерции!
Разговор происходил на мансардном этаже «Лейки», в отдельном кабинете, в присутствии меня в качестве наблюдающей стороны и двух горилл‑телохранителей – в качестве неизбежных деталей интерьера.
После того как Хуарес, задумчиво сопя, потыкал жестким пальцем в клочок активированной печатной бумаги, представленный ему Гордеем в виде презентации, безуспешно попытался разрезать его ножом и в итоге поднес к нему огонек своей неизменной фирменной зажигалки «Данхилл» – после всех этих примитивных процедур Гордей продемонстрировал Королю второй клочок. На этот раз – чистый и готовый к одноразовому употреблению.
Хуарес выразил недоумение. Гордей в свою очередь – тоже.
– Король, вы меня удивляете, – с неподражаемым одесским акцентом – откуда только что берется! – заявил он Хуаресу. – Ведь достаточно лишь нарисовать на листке вот это…
Он небрежным росчерком изобразил на клочке еще неактивированной припять‑бумаги нечто, скрытое от меня спиною Хуареса.
После чего жестом фокусника вынул из кармана второй чистый клочок.
– Начертить на ней вот это…
Теперь взгляд Хуареса остановился и уже надолго задержался на чертеже, который с той же легкостью, как и неизвестный мне рисунок, набросал Гордей. В бульдожьих глазах Хуареса медленно разгорались огоньки тяжелого интереса.
– И, наконец, написать что‑то вроде этого…
На сей раз Хуарес был как громом поражен. А Гордей ждал, смиренно улыбаясь. Как человек, еще только начавший рассказывать увлекательную историю, до финала которой – долгие недели и месяцы пути.

К тому времени, когда я уже устал ждать очкарика внизу, за стойкой бара, часовая стрелка над барной стойкой совершила полный оборот. И лишь затем Гордей спустился в зал, небрежно помахивая черным пластиковым пакетом для мусора.
Я обомлел. Для тех, кто не в теме, нелишним будет напомнить: Хуарес расплачивается деньгами в таких пакетах, когда партия хабара велика и соответственно велика сумма оплаты.
Почти три минуты Гордей важно молчал, как надутый индюк. Но потом не выдержал первым: раскрыл под столом мешок и продемонстрировал мне содержимое. Вершину стопки из пачек денежных купюр в банковской упаковке.
У меня натурально остановилось сердце. И в зобу дыхание сперло, как выражался один наш толстый баснописец, который, по слухам, помер от обжорства. Так что пришлось срочно махнуть полстаканчика джину. А он у Любомира, между прочим, лучший в округе.
– Двадцать две с половиной штуки, – шепнул Гордей, улыбаясь моим судорожным попыткам восстановить дыхалку. – Время звенеть бокалами, Гоша.
Но сначала был подсчет дивидендов.

* * *

Уединившись в моей избушке от посторонних глаз, мы тщательно пересчитали купюры. Тютелька в тютельку двадцать тысяч баков плюс проценты Гордеевых комиссионных.
– И это только аванс. Хуарес даже взял с меня расписку, что он – наш первый компаньон в будущем предприятии с совещательным голосом и эксклюзивными правами, – с гордостью заметил мой напарник. – Поверь, эта бумага нас с тобой озолотит. У меня сейчас просто руки чешутся чего‑нибудь выпить.
И он потянулся к холодильнику, наивно полагая, что там ему приготовлен целый алкогольный бар, как над стойкой у Любомира.
– Слушай, Гордей. – Я на ходу придержал очкарика за локоть. – Ты ведь еше до сих пор так и не сказал мне, чем зацепил Хуареса. Что ты нарисовал ему там, в кабинете? Я ведь не видел. А написал?
В чертежах я не силен, поэтому для прояснения ситуации мне вполне хватило бы и двух позиций.
Он пожал плечами и виновато улыбнулся.
– Извини, Гош. Не могу.
– Что не можешь? – не понял я.
– Не могу сказать, что я рисовал и писал. Кстати, там ведь еще был и чертеж, ты забыл?
– К черту чертеж! – с беспокойством пробормотал я. Острый интерес и азарт сыщика с каждой секундой охватывали меня все сильнее. – Почему ты не можешь мне сказать? Мне, своему компаньону?
– Ну, у меня ведь есть определенные принципы, – небрежно ответил Гордей. – Если ты узнаешь, Гоша, что было изображено на этих листках, каждый из них может оказаться стопудовой гирей на твоих ногах. И они утянут тебя на такое дно, что ни мы с Анкой, ни твой Комбат не смогут вытащить оттуда Гошу Трубача живым. И, что тоже немаловажно, целиком. Так что извини, старик. Во многом знании – многия печали. Зато в малом – долгия лета.
Положительно, общение со мной Гордею пошло на пользу. Теперь он все чаще стал петь без всяких признаков ложного стеснения. Даже когда от него требуется только простой и четкий ответ. И по возможности, литой прозой.
– И все‑таки, Гордей. Что там было, а? Я ж никому, сам знаешь, могила.
– Нас с тобою, Гош, и так сейчас связывает Такая Тайна – это я о припять‑бумаге, – что хватит за глаза до конца наших дней. Что же до листочков Хуаресу…
Он почесал указательным пальцем переносицу. Типичным жестом типичного отличника в типовой средней школе; жестом, не требующим даже элементарного наличия очков: и так сразу видно, кто перед тобою.
– Что ж, изволь. В последнем листке было написано: «турухтан».
– Чего?
В эту секунду я, признаться, подумал, что Гордей маленько чокнулся. С молодыми учеными это ведь изредка случается. Напряженная умственная работа, перегрев мозговых катушек, недосып, недопой, недоё…
– Турухтан, – повторил Гордей.
– Угу. Гм… А кто такой турухтан?
– А шут его знает, – пожал он плечами. – Щегол какой‑то…
Тут я крепко взял его за плечи и внимательно посмотрел в его честные глаза.
– Гордей! Ты что, в своем уме?
– Конечно, – кивнул он, с любопытством глядя, что я собираюсь предпринять дальше.
– Ты написал на дорогущем клочке неактивированной припять‑бумаги слово, значения которого толком и сам не знаешь??
– Я его вообще не знаю. В первый раз от тебя услышал полчаса назад, если помнишь. Но ведь на Хуареса это подействовало? – резонно возразил он. – Ты же видел своими глазами – подействовало, верно?
– Ну, в принципе… да. Подействовало. Еще как…
Тут я был вынужден признать правоту Гордея. Этот дурацкий, идиотский, кретинский «турухтан» и впрямь произвел на Короля хабароторговцев впечатление молнии, ударившей его в лоб. Тем более после того, как туда уже последовательно запустили сначала грецким орехом, а потом – бильярдным шаром, сработанным из крепчайшей слоновой кости.
– Понимаешь, Гоша, какое дело.
Гордей положил мне руку на плечо и увесисто похлопал.
– И рисунок, и чертеж, и даже «турухтан» – это не были отдельные примеры каких‑то там махинаций с припять‑бумагой. Нет, Гоша, все это звенья одной логической цепи.
– Что, и «турухтан» тоже? – Я с трудом сглотнул.
– И он, – кивнул Гордей. – На самом деле на Хуареса произвели огромное впечатление уже первые два предложенных мною звена Большого Дела – рисунок и чертеж. Третье звено, слово, в этом раскладе, по сути, уже не имело никакого значения.
– То есть ты хочешь сказать, что вместо него мог написать что угодно? Вместо «турухтана»?
В этот миг я уже чесал в затылке так, что за ушами трещало.
– Ну, почему? – Гордей самодовольно улыбнулся. – Уверен, напиши я там что‑нибудь вроде «Хуарес – энурез!» – и наши акции существенно бы упали. А так – пошли на повышение. И очень резко, я тебе скажу, даже по самым скромным прикидкам.
– Но почему? Не по‑ни‑ма‑ю!
Я никак не мог врубиться в Гордееву логику. То есть результат‑то я видел, вот он, налицо, а вот его источник – увольте, никак.
– Хуарес – Король хабароторговцев, но у него нет достойной свиты, чтобы его играть. Ну, разве что Любомир, – терпеливо пояснил Гордей. – Поэтому он очень самолюбив, хоть и не показывает виду. И всегда остро переживает свои проколы, будь уверен. Поверь, Хуарес никогда не признается, что не знает истинного значения этого загадочного, волшебного слова – ту‑рух‑тан!
Гордей мечтательно сощурился, как сытый кот на теплом подоконнике.
– Поэтому третий аргумент, слово, стало просто усилителем вкуса.
Он облизнулся и приятельски толкнул меня в бок:
– Слушай, Гош, а не пора ли нам уже чего‑нибудь перекусить? Я бы сейчас, наверное, целого турухтана съел! Сырого, с перьями и костями, представляешь?
– Фигу тебе, – ответил я. – Турухтан мой. Разве можно есть сырой Волшебную Птицу Счастья? И не завтрашнего, а уже сегодняшнего дня?
– Сырой – ни за что! – кивнул Гордей. – Как ты думаешь, слабо нам ее как следует приготовить?
– Спросим об этом при случае Хуареса.
– Знаешь, Гоша, а мне почему‑то хочется спеть. Все равно что.
– Я заметил. В последнее время в этом деле ты здорово прогрессируешь.
– Ты думаешь?
– Чтоб я сдох!
– Что же мы тогда сидим? Забираем все твои причиндалы и пошли.
И мы нагрузились моей аппаратурой, так и не распакованной со дня рокового юбилея у Бая, и вдвоем отправились вдвоем в «Лейку». А по дороге звякнули Комбату.
Потому что в отличие от любви и ее слагаемых, а я не большой знаток эротического гламура, лучшая мужская компания – это все‑таки крепкий, драйвовый вечер на троих. И к чертям псевдособачьим слезливую романтику!

Комбат примчался в «Лейку» со скоростью курьерского поезда. И сразу оценил по достоинству нашу находку.
Что такое «универсальная защита», он и сам знал не понаслышке. Ведь именно Комбат в свое время вытащил из Зоны КМПЗ – Контейнер Многоцелевой Повышенной Защищенности. И, по‑моему, сумел выручить за эту штукенцию очень жирные бабки. Хотя до сих пор и предпочитает отмалчиваться на этот счет.
Но, выслушав мой краткий и сбивчивый рассказ без лишних деталей, сталкер первым делом наехал на нас с Гордеем.
– Подлецы! И чего же вы тогда ушли, не попрощавшись? – притворно погрозил нам кулаком Комбат. Его глаза сейчас смеялись отдельно от остального лица, а это умеет не каждый.
– Не хотели беспокоить, – скромно ответил я.
– Кой черт беспокоить, – махнул тот своей здоровенной лапищей. – У меня к Гордею дело было на сто миллионов баков, между прочим. На «Янтаре» ведь растут отличные рыжики.
– Да ну?
– Точно так. Здоровенные такие, крепкие как боксерская груша, – настоящие грибы‑мутанты. Знаешь, как они идут под водку? Я‑то думал, мне Трофим баночку рыжих передаст как‑нибудь при случае, через Гордея. А вы? Предатели, одно слово.
– Они что, тоже останавливают время? – лукаво предположил я.
– Есть немного, – ответил он. После чего не удержался и прыснул в кулак.
А потом крепко пожал мою руку, и я с изумлением почувствовал, что его пальцы – железные пальцы Комбата – тихо дрожат.
И сам сжал их еще крепче – ведь это просто нервный тик, у сталкеров такое бывает, я знаю.
– Кстати, а что за дурацкие мессаги ты мне шлешь в последнее время? – ехидно поинтересовался я. – Пишешь одно и то же и шлешь. В чем прикол, Комбат? Где фишка?
– Какие мессаги? – уточнил он, с сожалением отставляя в сторонку недопитый стаканчик вискаря.
Я стоически активизировал ПДА и сунул руку сталкеру под нос.
– Видишь «Входящие»? Вот твоя мессага. А вот – твоя же, только предыдущая. Найдешь десять различий?
Комбат внимательно изучил собственные письма на экранчике моего ПДА. Потом внимательно посмотрел на меня.
– Слушай, Гош, так ты ведь еще ничего не знаешь? Точно?
Я очень не люблю, когда разговор начинается с таких предисловий. Это верный признак того, что сейчас будет озвучена какая‑нибудь Очень Большая Хрень. И она почему‑то непременно должна касаться меня.
– Я ничего не знаю, Комбат, – замотал я головой. И знать не хочу, мысленно добавил вдогонку.
– Два дня назад Стерх сгинул. На сей раз уже не как бывший сталкер. А как темный сталкер, – уточнил Комбат. Особо нажав на слово «темный».
Тут я решил немного помолчать.
Бывают такие новости, которые нужно предварительно переварить. А потом выслушать еще раз пять подряд. А лучше – все десять. Для закрепления усвоенного материала!
– Что значит «сгинул»?
– У темных это значит – развоплотился. Говорили, в последние дни он был очень плох.
– Стерх? – на всякий случай уточнил я.
– Очень, очень плох, – участливым тоном повторил Комбат. – Особенно последние дни.
– А теперь? – упрямо гнул я.
– Теперь ему хорошо. Наверное.
Комбат возвел очи к потолку бара, а потом вдруг неожиданно врезал своей правой лапищей мне по плечу. Я даже охнуть не успел.
– Стерха больше нет, Трубач! Ты свободен, понимаешь? Труби теперь сколько влезет.
– А деньги?
– Деньги твои, – подтвердил Гордей, который быстрее моего сориентировался в ситуации. Правда, он уже минуту как начал зачем‑то внимательно изучать окрестности собственной задницы. Как будто заприметил поблизости скорпиона.
– Так что же получается? – прошептал я. – Долга на мне больше нет? Я свободен от своих обязательств?
– Йес, сэр! – рявкнул морским пехотинцем уже основательно «подлеченный» Гордей. – Гуляй, рванина!
Он неверным движением пошарил вокруг себя и требовательно воззрился на меня, все еще ошалевшего от невероятного известия.
– Кстати, а где мой золотой микрофон? Мы желаем петь! Маэстр‑р‑ро – музыку!!

Было всего пять часов пополудни – время для «Лейки» почти неурочное. Готовящийся начать вокальную карьеру Гордей под пристальным наблюдением своего лечащего врача Комбата временно закончил принимать лекарство – исключительно для голоса! – которое ему периодически смешивал здешний знатный фармацевт Любомир в большом медицинском шейкере. Я же распаковал кофр с клавишами и два баула, доверху набитых аппаратурой.
Мой стол в углу сцены, справа от стойки, за время нашего отсутствия покрылся тонким слоем нежной пыли. Я размашисто начертал на ней пальцем коронку, подписал внизу «ПАНК‑РОК – КОРОЛИ!», полюбовался на дело рук своих, вспоминая молодость. И – уничтожил все влажной тряпкой.
Взгромоздить на стол «Ямаху», раскрыть ноутбук и включить пульт – дело двух минут. Все было как раньше, но для меня все теперь казалось другим. Сегодня я сам заказывал себе музыку. Себе и Гордею, разумеется.
В бар тем временем потянулся заинтригованный народ. В основном наш брат‑сталкер, всегда нутром чующий дармовую выпивку. Но были и какие‑то пришлые, мне незнакомые. Пробыв в Зоне меньше недели, мне казалось, что я отсутствовал в «Лейке» полгода. Но теперь я тоже был сталкер, пусть и по‑прежне‑ му незадачливый и бедовый.
– Если ты сейчас же мне не подыграешь, я тебе мозг откушу, – неверным голосом промямлил Гордей. Господи, и когда он уже успел так набраться!
– Давай пой уже, – ответил я ему, подстраиваясь в тональность. И взял на «Ямахе» первый рояльный аккорд из разряда тех, которые старые ресторанные лабухи испокон веку называют «зовущими».
Гордей перехватил микрофон, страдальчески закрыл глаза и тоненько вывел жалостливым голосом:

Голуби летят над нашей Зо‑о‑оной,
Голубям нигде преграды нет.
Я стою в «пуху», в тебя влюблённый,
Передать прошу тебе приве‑е‑ет!
О‑о‑о!!

– Погоди, я встану на подпевки! – решительно подсел к нему Комбат. Тряхнул хаером, и они, обнявшись крепче двух друзей, дружно вывели повтор:

Я в тебя во всех местах влюблё‑о‑о‑нный,
Передать прошу тебе приве‑е‑ет!

Дальше они уже пели на пару, поочередно, хотя и не всегда покуплетно выхватывая друг у друга микрофон. И к ним понемногу присоединялся сводный хор самых рьяных завсегдатаев сталкерского бара.

Вы летите, голуби, лети‑и‑ите,
Вы летите в дальние края!
Вы моей любимой расскажи‑и‑ите –
Скоро «жарка» высушит меня.

Не крутиться мне на «карусе‑е‑ели»,
На «трамплине» не качаться, нет!
Но мне так хотелось с голубя‑а‑ами
Передать любимой свой привет!

Только «ведьмин студень» не пуска‑а‑ает,
Симбионты в несколько рядов.
Псевдопсы злорадно наблюда‑а‑ают,
С контролерских рвутся поводков.

Вечер в Агропроме догора‑а‑ает,
Солнце тает, словно уголек.
Сталкер о девчонке напева‑а‑ает,
Юный и безусый паренек.

Он поет, как трудно без хаба‑а‑ара,
И без «А Ка Эма» и друзей.
В песне столько пьяного уга‑а‑ара –
Снорки все заслушалися ей.

Плачут в подземельях контроле‑о‑оры,
Вспоминая молодость свою.
Ведь и им когда‑то кто‑то где‑е‑е‑то
Говорили нежное «Люблю».

Подо мною зыбь неровно ды‑ы‑ышит.
До свиданья, юные года!
Больше вам отмычку не услы‑ы‑ышать
В катакомбах Зоны никогда.

Даже Черный Сталкер замира‑а‑ает
И грустит у темного окна.
Только он один, паскуда, зна‑а‑ает,
Что осталась хлопцу ночь одна.

Вы летите, голуби, лети‑и‑ите,
Вы летите в дальние края.
И моей любимой вы скажи‑и‑ите:
Ты не верь, родная, ПДА!

Вы летите, голуби, к зака‑а‑ату,
Подставляя солнцу свою грудь.
Передайте Тополю с Комба‑а‑атом,
Что меня из зыби не вернуть.

Сталкер все поет и не конча‑а‑ает
О судьбе о проклятой своей,
И прощальным взглядом провожа‑а‑ает
В Агропром летящих голубей.

И прощальным взглядом провожа‑а‑ает
Призраков!
Летящих!!
Го! Лу! Бе‑е‑е‑е‑ей!!!

К сказанному остается добавить немного.
И это будет непременно сделано. Но – как‑нибудь в другой раз.
А пока – для наших дорогих гостей из солнечной Припяти диджей Трубач исполнит любимую песню сталкеров по обе стороны Периметра – «Я вернусь».

* * *

Можно подпеть на посошок, можно постучать кружками по столам, а можно кулаками и лбами. Нельзя лишь одного – не вернуться. Не вернуться из Зоны, когда тебя ждут.

Милый друг, не скучай,
Я вернусь – я так и знай!
Без башки и без хабара,
В дебрях пьяного угара,
Вот такая, блин, запара –
Навернусь – я так и знай!!

Октябрь 2009 – март 2010 г.